"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 516
— Калужский, — позвал я. — Заведи лист.
— Какой?
— Лист наблюдений. Графы: время, что видел, где. Всё подряд, любая мелочь. Кухня, смена, миномёт, кто вылез, кто залез, когда ракеты. Пиши сам и научи Илью. И всех, кто стоит на посту.
— Это же не акт, — Калужский посмотрел на меня с некоторым подозрением.
Бумага без подписей и печатей его смущала.
— Не акт. Это расписание. Только не наше, а их.
Первые дни лист заполнялся плохо.
Наблюдатели записывали что попало. Пыжов, которого я поставил на пост к трубе, в первый же вечер записал: «18.40. Немец чихнул». Калужский вычеркнул. Пыжов обиделся и спросил, откуда тот знает, что это не важно. Калужский не нашёлся, что ответить, и чих пришлось вернуть.
Но к концу недели лист заговорил.
Оказалось, что немец на нашем участке живёт, как на заводе. В шесть десять у него топится кухня. В шесть тридцать меняется боевое охранение, в том числе на Прыще. В семь пятнадцать от дальнего блиндажа к передовой проходят двое с термосами. В восемь ноль-ноль первый беспокоящий налёт, по две мины на наш участок. В двенадцать обед, и час после этого тишина. Почта приходит по вторникам и пятницам, её видно по тому, как люди ходят по траншее с конвертами и перестают смотреть в нашу сторону. В двадцать двадцать снова миномёт. Потом ракеты — через каждые семь минут, как по метроному.
Через неделю я знал их день лучше, чем собственный.
— Товарищ сержант, — Калужский однажды вечером долго смотрел на свой лист. — Это ж получается, они как часы.
— Как часы.
— А часы… — он запнулся. — Вы ж говорили когда-то. Прошлой зимой. Про того связиста, который звонил по расписанию.
— Говорил. Часы хитрить не умеют.
Калужский кивнул и снова уткнулся в лист. Было видно, что ему нравится. Акты он писал хорошо, но без удовольствия, а этот лист вёл так, как ведут дневник: с любовью и с отдельными пометками на полях.
Илья Федин помогал ему по ночам. Почерк у Ильи был ровнее, а глаза, как выяснилось, зорче: однажды он разглядел в трубу, что немецкий часовой на Прыще каждую ночь в два пятнадцать отходит от пулемёта на пять минут.
— Куда? — спросил я.
— По нужде, наверное, — Илья смутился. — Он всегда в одну сторону уходит. К воронке.
Я записал это отдельно. Пять минут без пулемётчика у пулемёта — это не мелочь. Это подарок.
Звонить в полк мне приходилось через коммутатор.
Коммутатор у нас на участке был один на батальон, в блиндаже штаба, и на нём сидела телефонистка. Лица её я никогда не видел. Позывной у неё был «Сирень», и за этот позывной её знал весь батальон. Голос был спокойный, чуть низкий, с лёгкой хрипотцой, как у людей, которые много говорят в холодных помещениях.
— «Сирень», дайте мне «Берёзу».
— Даю «Берёзу», — ответила она.
Потом, уже соединяя, вдруг добавила:
— Это пулемётчик Федя?
— Он самый.
— Который «стреляйте, куда учили»?
Я не сразу нашёлся, что ответить.
— Откуда вы знаете?
— Да все знают. — Судя по голосу, она улыбнулась. — Мне девочки с дивизионного рассказывали. А им — с армейского. Про гуся вашего тоже знаем. И про собаку, которая донесения носит. И про то, как у вас немцы на «конечную» в плен сдаются.
— Не сдаются. Одного вынули из ямы.
— Ну вот, а у нас говорят — сдаются. Взводами. — Она помолчала. — Соединяю, пулемётчик Федя.
Щелчок. «Берёза» ответила басом.
Я поговорил с «Берёзой» про патроны и про глицерин. Повесил трубку. И долго сидел над аппаратом.
До сих пор я думал, что моя слава ходит по газетам. Газета вышла, её прочитали, её пересказали. Всё понятно. А оказалось, что газета тут ни при чём. Слава ходила по проводам. От коммутатора к коммутатору, от «Сирени» к «Незабудке», от «Незабудки» к «Ромашке», девочками в наушниках, которым в долгие ночные смены было скучно и которые рассказывали друг другу, что слышали. А слышали они всё. Каждый разговор, каждый доклад, каждую шутку. Через них проходила вся армия.
Легенда шла не по бумаге. Легенда шла по линии связи.
И по пути, как по любой линии, в ней копились помехи.
Первую я поймал через два дня.
К нам на участок пришёл связной из соседнего полка — молодой сержант, с пакетом для Векшина. Пакет отдал, а сам присел у Избы покурить. Пыжов, который, как всегда, был рядом и всё хотел знать, спросил его, как у соседей дела.
— Да нормально, — сержант затянулся. — Стоим. Немец кроет, мы кочуем.
— Как — кочуете?
Сержант посмотрел на Пыжова, как на ребёнка.
— Ты чего, не знаешь? Пулемёт не живёт — пулемёт кочует. Три очереди — и переезжай, пока он не ответил. Это ж все знают.
— А кто это придумал? — не унимался Пыжов.
Сержант пожал плечами.
— Да никто. Так говорят. Народное.
Пыжов открыл рот, посмотрел на меня. Я едва заметно покачал головой. Пыжов закрыл рот.
Сержант докурил, попрощался и ушёл. Пыжов проводил его взглядом.
— Товарищ сержант, это ж ваше. Про «кочует». Вы ж это ещё под Рожновом придумали. Мне Шилов рассказывал.
— Моё, — согласился я.
— А он говорит — народное.
— Значит, теперь народное.
Пыжов подумал.
— И вам не обидно?
Я честно задумался. Обидно не было. Было странно. Мои слова и практики шли по армии сами, без меня, и теперь возвращались ко мне из чужих уст. Правильные слова. Правильно пересказанные. Только без автора.
— Не обидно, — ответил я. — Главное, что кочуют.
Пыжов записал это на дощечку. Потом, подумав, дописал сверху: «Народное».
Потом случилась путаница с фамилиями.
В штаб полка пришла бумага: направить пулемётчика Федю на двое суток в дивизию, для инструктажа пулемётных расчётов нового пополнения по кочевому огню. Бумага была подписана каким-то майором, которого я не знал, и адресована, почему-то, не мне и не Векшину, а в штаб батальона.
Писарь в штабе батальона, получив бумагу, долго чесал затылок. Кто такой «пулемётчик Федя», он, конечно, знал. Но в бумаге стояло не «Федя», а «сержант Федин». Видимо, кто-то в дивизии решил, что «Федя» — это уменьшительное от фамилии.
Писарь нашёл в списке Федина, который нихера не сержант, а рядовой, но это была уже мелочь — Илью отправили в дивизию, а мы с мужиками с нетерпением ждали новостей.
Илья вернулся через двое суток. Усталый, растерянный и с лицом человека, который сорок восемь часов играл роль, которую ему не объяснили.
— Ну? — спросил я.
— Они думали, я — это вы, — Илья снял очки и потёр глаза. — Посадили передо мной сорок человек. Сказали: рассказывайте про кочевой огонь. Я спросил: «А почему я?» Они говорят: «Вы же пулемётчик Федя». Я говорю: «Я Федин». Они говорят: «Ну да».
— И что ты сделал?
— Рассказал. — Илья пожал плечами. — Я ж всё слышал, у меня ж лист. Про три очереди рассказал. Про лёжки. Про звонок на конке. Они записывали.
Взвод, который слушал вокруг, начинал хихикать.
— А потом капитан один подошёл, — продолжил Илья. — Спрашивает: «Ты чей?» В смысле, из какого полка. А я говорю: «Федин». Он говорит: «Чей?» А я говорю: «Ничей. Фамилия такая».
Шилов захохотал первым, за ним Клюев. Вожатый издал звук, похожий на гудок трамвая на повороте.
Где-то в дивизии сорок человек записали про кочевой огонь со слов человека, которого считали мной. И теперь они будут рассказывать дальше, что им рассказывал пулемётчик Федя, который на самом деле был Федин. Легенда обрастала не только словами. Она обрастала людьми.
— Молодец, — кивнул я Илье и больше к этому не возвращался.
Газету принёс Шилов, и принёс с торжеством.
Это была армейская газета. Не дивизионка, как весной, а уровнем выше, с другим шрифтом и с другой бумагой. На третьей странице, в нижнем углу, стояла заметка под заголовком «Мастер кочевого огня». И та же фотография.
Та самая, могилёвская. Баранчук за ручками, держит их, как плуг, лицо торжественное. Подпись: «Сержант Ф. Довнар, мастер кочевого огня».