"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 504

Первой ротой командовал всё тот же старлей — молодой, охрипший, наш постоянный клиент с Гнилова. После вчерашнего он хрипел ещё сильнее и смотрел на меня с подозрением, как смотрят на человека, который пришёл с хорошей новостью.

— То есть вы будете стрелять нам в спину.

— Над спиной, товарищ старший лейтенант.

— Разница?

— Метров пять. Калужский посчитал.

Старлей посмотрел на Калужского. Калужский стоял с планшетом и видом человека, которому только что доверили чужую жизнь, и он этим доверием немного гордился, а немного его боялся.

— А если ваш Калужский ошибся?

— Тогда я первым об этом узнаю и первым прекращу. Мне отсюда видно лучше, чем вам.

— Хреново вы меня успокаиваете, сержант.

— Я не успокаиваю. Я объясняю. — Я развернул перед ним карту. — Слушайте. Ваши идут цепью, как вчера, только не встают во весь рост. Пригнувшись идут, как под дождём. Над ними через луг идёт наш огонь — прямо в гребень, в ту точку, которая вас вчера положила. Как только цепь подойдёт к траншее на двести метров — вот сюда, к этой проплешине, — пусть ваш связной даст зелёную ракету. По ракете я переношу огонь на фланги и на обратный скат, чтоб к ним подмога не пришла. Дальше ваше дело.

— А если ракеты не будет?

— Будет. У меня ракетница для вашего связного с собой. И запасная.

Старлей помолчал. Потом взял у меня ракетницу, взвесил и сунул за ремень.

— Сам понесу, — просипел он. — Связному не доверю. Он у меня второй день.

Когда он ушёл, сзади подал голос Пыжов. Он всё это время стоял за спиной Клюева и честно пытался не спрашивать.

— Товарищ сержант, а если кто-то всё-таки встанет?

— Не встанет.

— А если высокий? Вот у нас в роте есть один, под два метра.

— Высокие на войне быстро учатся ходить пригнувшись, — вмешался Клюев. — Или не учатся. Тогда вопрос снимается сам.

Пыжов подумал над этим и, кажется, впервые за всё время решил, что лучше не уточнять.

Вторую атаку назначили на следующее утро.

Ночью мы вкатили станок на бугор за исходным и отрыли площадку. Работали молча, без фонарей. Рахим с Гринюком уложили под колёса доски, чтобы станок не повело на мягком грунте, и Гринюк проверил горизонт ладонью, как проверяют стол перед тем, как на нём что-то собирать. Клюев встал рядом со своим стволом: я решил работать в два пулемёта, по одному на каждую сторону горба, чтобы не зависеть от одной ленты.

Недбайло остался на фланге, на старом месте. Его задача была прежняя и честная: гасить всё, что оживёт на краях гребня.

Перед рассветом я проверил всё дважды. Прицел. Воду. Ленты. Кожух. Опять прицел. Рахим смотрел на меня с лёгким недоумением: обычно я проверял всё один раз, и быстро. Сегодня я не торопился.

Никто ничего не спрашивал. Взвод притих так, как притихает, когда чувствует, что сейчас будет что-то не совсем обычное. Даже Шилов, который по утрам обычно рассказывал, что где плохо лежит, сидел тихо у коробок.

Артподготовку дали на десять минут длиннее, чем вчера. Это было почти щедро.

Потом пехота пошла.

Я смотрел, как цепь поднимается с исходного и уходит вверх по лугу. Шли пригнувшись, как договаривались, и старлей шёл вместе с ними, в середине цепи, с ракетницей за ремнём. С гребня ударила четвёртая точка, та самая, из-за горба.

Я положил ладони на ручки.

Под Ушаковом я это уже делал. С другим пулемётом, в другой год, с другим расчётом. Тогда у меня за спиной стоял лейтенант, который посчитал первый раз в жизни. Сегодня за спиной стоял Калужский, который тоже посчитал первый раз и не знал, чью работу повторил.

«Ну что, Алексей Петрович, — подумал я. — Работаем».

Дал.

«Максим» ударил ровно и длинно. Лента пошла, Рахим повёл её ладонью. Очередь ушла вверх, над лугом, над цепью, и я видел, как над гребнем взлетает земля ровно там, где пряталась точка за горбом. Вспышки оттуда стали реже, потом сбились с ритма, потом замолчали.

Справа ударил Клюев, по второй точке. Со стороны это выглядело как пулемёты, которые стреляют в спину собственной пехоте, и мне на секунду стало не по себе, хотя цифры я знал. Цепь не легла. Цепь шла.

Пули шли над головами своих и уходили туда, куда им было положено.

— Пар, — доложил Рахим. Это слово он выучил неделю назад и с тех пор говорил его с тем же видом, с каким говорил «булькает».

— Вижу.

Цепь дошла до середины склона. Потом выше. Точка на гребне ожила ещё раз, коротко, и я придавил её снова. Калужский лежал рядом с трубой и считал вслух расстояние, как штурман:

— Триста пятьдесят до траншеи… Триста… Двести пятьдесят…

Зелёная ракета ушла в небо над проплешиной, почти точно там, где мы договаривались.

— Переношу!

Я довернул влево, на край гребня, где мог подойти немецкий резерв. Клюев так же ушёл вправо. Над пехотой теперь ничего не летело, и она это почувствовала: поднялась в полный рост и кинулась вверх, к проволоке. Проволоку прошли через проходы, которые артиллерия успела сделать за свои лишние десять минут. Потом цепь перевалила через бруствер, и на гребне началось то, куда пулемёт уже не лезет.

Первая рота взяла траншею.

Со склона не донеслось ни звука, но по тому, как стихла стрельба наверху, было понятно, что траншея наша. Потерь на подъёме было мало. Я их видел отсюда: четыре человека, может быть, пять, остались лежать на лугу. В первый раз на том же лугу их осталось почти сорок.

— Работает, — выдохнул Калужский.

Он не удержался и выдал это с таким видом, как будто сам нажимал на гашетку.

— Работает, — согласился я. — Твоя геометрия.

Удержать гребень не получилось.

Немцы отошли на обратный скат, в блиндажи, которые мы не видели и не могли видеть ни с какого бугра. Через полчаса они вернулись — не в лоб, а с флангов, по ходам сообщения, которые шли от обратного ската к траншее. Их миномёты накрыли гребень так плотно, что вся высота на несколько минут пропала в дыму. Когда дым сошёл, стало видно, что первая рота отходит.

Отходила она правильно, перебежками, прикрывая друг друга. Но отходила.

Через головы теперь стрелять было нельзя: наша пехота шла прямо на нас, по той же линии, по которой шёл мой огонь. Я перенёс огонь на края гребня, туда, где немцы выходили из ходов сообщения, и держал их там, пока рота не скатилась вниз по лугу. Клюев бил по другому краю. Недбайло со своего бугра гасил всё, что пыталось спуститься следом.

Старлея вынесли на плащ-палатке. Он был в сознании и что-то хрипел санитарам, которые его несли. Что именно — не разобрать: голос у него к этому времени пропал совсем. Ракетница так и торчала у него за ремнём.

Я подошёл, когда плащ-палатку опустили у опушки. Он узнал меня и попробовал что-то сказать. Я наклонился.

— Работало, — выдавил он шёпотом. — Ваше. Работало.

— Работало, товарищ старший лейтенант.

— Жалко.

Больше он ничего сказать не смог, и его унесли. Ракетницу я аккуратно забрал, пока санитары перекладывали его на подводу.

Третью атаку назначили на следующий день.

Векшин принёс приказ вечером. Выглядел он при этом так, будто нёс его на спине от самого штаба дивизии. Он молча положил бумагу на ящик, посмотрел на неё и сел рядом.

— Завтра. В шесть. Та же задача.

Во взводе стало тихо. Все смотрели на Векшина. Потом, не сговариваясь, на меня.

Тишину нарушил Рахим. Он сидел у пулемёта, протирал замок и всё время, пока говорил Векшин, слушал очень внимательно. Слов он понимал немного, но кое-что уже понимал. Например, «завтра» и «та же задача». Он посмотрел на Векшина, потом на высоту, потом снова на Векшина.

— Ещё? — спросил он.

Это было его новое слово. Выучил он его в первой атаке, когда я кричал ему «ещё ленту», и до сих пор употреблял строго по делу, про патроны. Сейчас он употребил его про всю войну сразу, и лучше никто бы не сказал.

Шилов фыркнул первым. За ним Клюев. Через минуту смеялся весь взвод, даже Векшин отвернулся и закашлялся в кулак. Рахим смотрел на нас с достоинством человека, который сказал правду и не понимает, что в ней смешного.