"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 501

Глава 5

Дождь перестал внезапно, будто у него закончилась смена. Утром ещё капало, к обеду вылезло солнце, и весь батальон задымился. Парили шинели, лошади, кухня, земля под ногами. Гусь в корзине на телеге парил громче всех и с достоинством, как самовар на именинах.

— Товарищ сержант, а мы горим? — Пыжов с интересом разглядывал собственный рукав.

— Сохнем.

— Похоже, что горим.

— Когда горят, бегают и орут. А ты стоишь и спрашиваешь. Значит, сохнешь.

Приказ привёз Векшин, лично, и лицо у него было такое, будто он нашёл на дороге кошелёк: батальону сутки отдыха в деревне Лукино, которую немец оставил ночью без боя. Сутки. В деревне. После недели в луже это звучало как путёвка в санаторий.

Взвод повеселел ещё на марше. Я, если честно, тоже. В голове сама собой сложилась картинка из Рожнова: колодец, баня, дед Никанор со своими намёками, мальчишка в разных варежках. Освобождённая деревня — это когда из-за плетней выходят люди и не верят, что это вы. Так я себе это представлял.

Лукино начиналось с таблички. Табличка была немецкая, крепкая, на столбе, буквы выжжены аккуратно, латиницей: LUKINO. Кто-то из них не поленился.

По факту это была самая целая вещь в деревне. На втором месте шёл колодец. Всё остальное — печи.

Дома сгорели, а печи остались, потому что кирпич не горит. Они стояли вдоль дороги в два ряда, штук тридцать, с трубами, и по ним ещё можно было понять, где проходила улица. Выглядело так, будто деревню стёрли ластиком, а самые жирные места ластик не взял.

— Товарищ сержант, а деревня где? — Пыжов крутил головой.

— Вот.

— Так это ж печки.

— Ну. Деревня минус дома.

Клюев постучал костяшками по столбу с табличкой.

— Зато подписали. Чтоб мы не перепутали.

Калужский сверился с картой. На карте Лукино выглядело солидно: сорок дворов, церковь, школа, мост через ручей. Моста тоже не было. Калужский достал карандаш, подержал над картой и убрал обратно. Условного знака для деревни, которой нет, в топографии не придумали.

Я такие деревни уже видел. Не здесь, а там, у себя. Там от них тоже оставались названия — в сводках, на картах в планшете, на указателях, которые некому было снимать. Разница была одна, и она мне не понравилась. Там я давно ничего не ждал. А тут, оказывается, расслабился.

Колодец стоял посреди улицы, с журавлём, с цепью и даже с ведром на цепи. Ведро было мятое, но местное, не армейское.

Вот это мне не понравилось сильнее печей. Немец, когда уходит, колодцы не бережёт: засыпает, кидает туда падаль или оставляет под срубом подарок. Целый колодец после отступления значит одно из двух. Либо немец торопился, либо он очень хочет, чтобы ты напился.

— Никому не пить. Гринюк.

Гринюк обошёл колодец так, как обходил любую чужую работу, — с подозрением мастера к другому мастеру. Пошатал журавль. Провёл ладонью по цепи. Лёг на живот и заглянул под нижний венец, потом встал и отряхнул колени.

— Проволоки нет.

— А в воде?

Воду взялся проверять Рахим, хотя никто ему этого не поручал. Опустил ведро, поднял, отлил немного в котелок и поставил на солнце. Смотрел долго, как смотрят на свет купюру. Понюхал. Потом сунул в воду палец и лизнул.

— Рахим, стой! — Клюев дёрнулся к нему. — А если там…

Рахим спокойно показал пальцем вниз, под сруб. Там, в грязи у самого бревна, отпечатались следы копыт — маленькие, раздвоенные, свежие. Грязь в них ещё не успела заплыть.

Коза. Кто-то приводил сюда поить козу, и не позже, чем сегодня утром. Никакой химии не надо: если коза пьёт и жива, вода нормальная.

— Булькает, — подтвердил Рахим.

Степаныч подкатил с кухней минут через десять, увидел журавль и выдохнул так, как выдыхает человек, которому только что отменили три километра с бочкой. Шилов, который Рожново помнил лучше всех, хлопнул по срубу и повернулся к Гринюку:

— Ну и чего теперь, Игнатьич?

— А ничего, — Гринюк похлопал по срубу там же, где Шилов. — Есть. Уже есть.

Гусь тем временем нашёл у колодца колоду, из которой раньше поили скотину, залез в неё целиком и объявил своей. Абонент обнюхала три печи подряд и вернулась к телеге. Нюхать тут было нечего: везде пахло одинаково — гарью и чужими сапогами.

Пока все толпились у колодца, Рахим ушёл в огород.

Огороды за печами остались. Заросли лебедой по пояс, но грядки угадывались: там, где земля жирнее, лебеда росла гуще и темнее, и получались ровные полосы. Для меня огород — это трава и грядки, и если трава выше грядок, значит, огорода нет. Рахим видел там что-то другое.

Он шёл как хозяин, вернувшийся из отъезда: сейчас посмотрим, что тут без меня натворили. У одной полосы остановился, раздвинул лебеду, дёрнул — и в руке оказалась морковка. Мелкая, кривая, но морковка. Через три шага нашёлся лук, ушедший в стрелку. Потом свёкла. Потом Рахим присел над рядом ямок и поморщился.

Ямки шли по линейке, одна к одной, с немецким старанием. Картошку отсюда уже выкопали, и выкопали не хозяева: мелочь бросили, половина клубней белела прямо на краю, порезанная лопатой.

Рахим показал мне на ямки, потом кивнул в сторону таблички, потом сделал рукой жест, который на всех языках мира означает одно и то же: жадные, но руки не оттуда.

— Понял, — согласился я. — Копать не умеют.

Он кивнул и пошёл дальше. У остатков плетня показал вытоптанный пятачок: тут стояла лавка, тут хозяйка сидела вечерами. Показал тропинку, почти заросшую, от огорода к колодцу, — по ней таскали воду на полив. Показал угол, куда высыпали золу из печи: лебеда там была другого цвета, и я бы в жизни на это внимания не обратил.

Он читал этот огород так, как я читаю позицию: где стоял, куда стрелял, как уходил. Только позиция у него была мирная, а противником в ней работала лебеда.

Через полчаса он принёс Степанычу каску, полную моркови, лука и зелени, которую я опознал только по запаху. Укроп. Степаныч взял каску молча, высыпал добычу на доску, понюхал укроп и так же молча вернул каску хозяину. По лицу было видно, что вопрос с ужином решён, и решён в лучшую сторону.

Шилов всё это время ходил вдоль печей и присматривался. Не к печам — к тому, что вокруг: к погребам, к столбам от сараев, к ямам за огородами. Лицо у него было рабочее, сосредоточенное, как у сапёра над миной.

— Тут должно быть, — сообщил он наконец.

— Что?

— Не знаю пока. Что-нибудь. Сорок дворов было. Сорок дворов целиком не вынесешь.

Он поправил ложку в голенище и ушёл за печи, в сторону оврага. Я не стал его останавливать. За год я привык, что Шилов уходит с пустыми руками, а возвращается с тем, про что лучше не спрашивать.

Я сел на сруб. Солнце грело по-настоящему, впервые за неделю. Гусь плескался в колоде. Где-то за печами Шилов уже гремел железом.

А на краю деревни, за последней печью, прямо из земли поднимался дым. Тонкий, еле заметный, как от самокрутки. Козу ведь кто-то поил.

Землянку я нашёл по дыму. Вход был замаскирован лучше, чем у половины наших позиций: дёрн, лебеда, сверху обгорелая доска. Если б не труба из консервных банок, прошёл бы мимо.

— Хозяева, — позвал я. — Свои.

Внизу помолчали. Потом доска отъехала, и наружу вылезла женщина. Сначала я решил, что ей лет шестьдесят, потом разглядел руки и понял, что сорок, не больше. Просто год выдался длинный. Платок, мужской пиджак, сапоги на два размера больше. За ней, по-хозяйски, как будто это её землянка, вышла коза. Белая, грязная, с одним обломанным рогом.

Женщина посмотрела на меня, на погоны, на взвод у колодца. Никакого «родненькие» не случилось. Она смотрела так, как смотрят на погоду: пришла и пришла.

— Надолго? — спросила она.

— До утра.

— Ну и ладно.

И ушла обратно за водой — с ведром, мимо меня, мимо колодца, где стоял батальон. Ведро она наполнила сама, от помощи отмахнулась одним движением локтя. Коза пошла за ней.

У колоды коза остановилась. В колоде сидел гусь.