"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 499
— Мешок, — постановил он наконец. — Один. И два мотка.
— Три. Или я вспомню про сено.
— Какое ещё сено⁈
— Заготовленное. По тем же обязательствам проходит фураж грубый, — Калужский перелистнул страницу, не глядя в неё. — Восемь возов. Хотите — поднимем.
Двое трофейных бойцов за спиной лейтенанта смотрели на нас с откровенным восхищением людей, при которых грабят их начальство, и грабят красиво.
Мешок овса поехал к Машке, которая приняла погашение долга как должное, изолента ушла Гринюку в хозяйство, а вечером, при коптилке, Калужский разложил на снарядном ящике свой лист, обмакнул перо и вычеркнул первую строку — с наслаждением, которого даже не прятал. Почерк у него на вычёркивании был торжественный, как на наградном.
Тут-то Пыжов, зашедший к нам от Клюева с каким-то поручением, которое он забыл по дороге, и разглядел новость дня, не выдержал:
— Товарищ ефрейтор… а вы чего без палки?
— А я её там оставил, — Калужский не поднял головы от листа.
— Где — там?
— На энпэ. Ей оттуда виднее.
Пыжов записал это на дощечку — я видел, как записал, дословно, — и я не стал ему мешать. Пусть в его летописи будет и такое: палка, которой человек год мерил собственные шаги, осталась при карте — показывать другим, куда идти.
Калужский тем временем закончил с листом, полюбовался и убрал его к взводным документам, где тот жил между описью и наградными.
— Обязательств противника, — доложил он, — осталось десять.
До Берлина, по моим прикидкам, было ещё тысячи с полторы километров. По расписке на каждые сто пятьдесят. Нормальный график. Взыщем.
Глава 4
Дождь пришел на другой день после Зубцова и решил, что ему у нас нравится.
Первые сутки его никто не принимал всерьёз: август, тепло, зелень — ну мокнет и мокнет, война не сахарная. На вторые сутки дорога превратилась в русло, по которому медленно ехала вниз рыжая каша из глины, воды и всего, что в неё уронили. На третьи сутки штаб ещё писал в сводках «продолжали развивать наступление», а на местности наступление стояло по ступицу и развивалось только вглубь.
Было обидно: зелено, птицы поют, тепло как на курорте — и не пройти.
От сырости у меня заныла прошлогодняя борозда по рёбрам — не больно, а так, для памяти, чтобы я не забывал, что тело у меня теперь с историей. Я эту историю выслушал один раз и велел ей не мешать работать.
Единственным существом на всём участке фронта, которому погода нравилась, был гусь. Он переживал лучшую неделю с начала войны: везде вода, вся его, и в каждой луже он наводил порядок лично. Абонент устроилась под телегой, в сухом, и выходила оттуда только по службе, всем видом показывая, что у неё, в отличие от некоторых, есть голова. Машка терпела. Машка вообще терпела эту войну как большую плохую погоду, и нынешняя погода хотя бы честно называлась своим именем.
Кухня в эти дни превратилась из тыловой службы в передовую. Горячее под дождём — не еда, а лекарство, и Степаныч это понимал лучше любого санупра: варил гуще обычного, возил чаще обычного и лично следил, чтобы каша доезжала кашей, а не холодной глиной. Кухню на переходах вытаскивали из грязи всем миром, без команды и без очереди, — единственный, кажется, вид работ на фронте, на который никогда не приходилось никого назначать.
Пыжов освоился в дождях быстрее старожилов, потому что вопросы у него не размокали.
— Товарищ сержант, а немец тоже мокнет?
— Мокнет.
— А чего ж он тогда не сдаётся?
— А чего ж ты тогда не сдаёшься?
Пыжов задумался надолго и по-настоящему. Ответ он принёс на следующий день, выношенный:
— Так мне домой ближе.
— Вот и воюй в нужную сторону сторону. Чтоб ему стало ближе, чем тебе.
Люди держались по-разному, и по тому, как держались, было видно, кто чего стоит.
Шилов на второй день дождей исчез на три часа и вернулся с рулоном толя — где в сожжённом районе можно найти целый рулон толя, я спрашивать не стал, потому что ответ знал: где-то лежал. Толем перекрыли пулемётные гнёзда, и наше имущество осталось единственным сухим предметом в радиусе километра.
Вечером я застал Рахима за странным: он ходил вокруг позиции, смотрел на землю под дождём — не на лужи, а на то, как они соединяются, — потом взял лопатку и начал резать канавки по какой-то своей логике: здесь прямую, тут с поворотом, там с перепадом, и всё это сошлось в одну канаву, а канава ушла под уклон, в воронку. К утру у всего батальона стояла вода в окопах, а у нас было относительно сухо, и вода уходила сама, журча, как в мирной жизни.
Пришёл Недбайло, постоял, посмотрел на журчание.
— Это как?
— Это Наманган, — объяснил я.
— А у нас можно так?
— Спроси у него.
Недбайло посмотрел на Рахима. Рахим посмотрел на недбайловскую позицию, на его лужи, потом коротко, без единого слова, показал лопаткой: тут, тут и вон туда. Недбайло ушёл копать. К вечеру журчало уже на двух позициях, а через день чужие сержанты приходили к нам смотреть на канавки, как на выставку достижений.
Лопаты в эти дни стали главным оружием фронта. Мои полторы сотни, выбитые ещё в июле под смех снабженцев, работали все до одной: копали водоотводы, резали дёрн на гати, крепили стенки, которые дождь распускал, как старый свитер. И все до одной они были нарасхват — к нам шли одалживаться, как в деревне ходят за солью.
На четвёртый день дождей батальон получил приказ: дорогу на юго-запад не ждать, узел на той стороне леса взять обходом, лесом.
Лес на карте выглядел спокойным зелёным пятном километра на четыре. В жизни он оказался мокрым насквозь миром, где с каждой ветки лило второе небо, под ногами чавкало то, что в сухую погоду называлось тропой, а видимость заканчивалась метров через тридцать, упираясь в серую штриховку дождя между стволами.
Шли повзводно, с дистанцией, с дозорами, и лес глотал колонну по кускам: голову уже не было видно из середины, середину — из хвоста. Клюев вёл свой расчёт следом за моим, и на первом же привале я услышал, как он вполголоса гоняет Пыжова:
— Куда смотришь?
— Вперёд…
— Вперёд я смотрю. Ты смотри вправо. У тебя теперь всей войны — твоя правая сторона, зато вся.
Школа передавалась дальше сама, без моего участия, и слушать это было приятно, как журчание правильной канавки.
Станок в таком грунте не ехал — станок нырял. На первой же сотне метров он зарылся по ось, и мы вчетвером выдирали его из земли, как репку. На второй сотне Гринюк молча снял с плеча две доски, которые тащил от самой стоянки — я ещё утром решил не спрашивать зачем, — и положил их под колёса, одну за другой: станок выкатился на доску, доска закончилась, вторая легла впереди, первую перенесли. Пошло. Не быстро, но пошло — станок катился по доскам, как по своей личной дороге, а дорога перекладывалась вслед за ним.
— Это ж сколько так досок надо, чтоб до Берлина, — прикинул Шилов, перенося очередную.
— Двух хватает, — Гринюк уложил доску в чавкающую колею точным, каким-то укладочным движением. — Если руки есть.
За полчаса к нашей двухдосочной дороге пристроился хвост. Сначала миномётчики со своей плитой — плита в грязи ныряла не хуже станка, — потом санитары с носилками, потом связист с катушкой, которому просто нравилось идти по твёрдому. Шилов, переносивший доски, сам собой оказался при этом движении распорядителем: пропускал, придерживал, объявлял «сначала железо, потом люди» — и его слушались, потому что у человека при досках власть натуральная, не по званию.
— Довнар, — миномётный сержант шлёпал рядом по колее, с завистью глядя, как плита едет. — Продай доску. Одну. У тебя ж две.
— Двумя ходят. Одна — это не дорога, одна — это плот.
— Ну дай хоть до опушки с вами…
— С нами — пожалуйста. Очередь за станком.
Я на эти две доски посмотрел ещё раз, внимательно. Была в них какая-то простая мысль — больше этих досок размером и длиннее этого леса, — но додумывать её было некогда: впереди, в дожде, стучало.