"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 494

— Вопросов нет, товарищ капитан. Разрешите засветло поработать с местностью — карта картой, а рубежи я привык назначать глазами.

Векшин на слове «рубежи» приподнял бровь, но за год он выучил про меня главное: если я прошу что-то странное до боя, лучше разрешить.

— Работайте.

К исходному выдвигались ночью. Ночь была короткая, летняя, и в этой ночи всё гудело, катилось и переругивалось шёпотом; сапёры прошли навстречу с миноискателями, как косцы, и один спросил у нас закурить так буднично, будто мы год стояли рядом. Телегу с хозяйством оставили при обозе роты — Пилипчук принял её под личную ответственность и обошёл кругом, проверяя увязку, с лицом человека, принимающего эшелон. Гуся он попробовал накрыть плащ-палаткой от греха. Гусь высказался. Палатку убрали.

— Воюйте, — напутствовал Пилипчук. — Хозяйство будет в порядке. Хозяйство при мне.

А мы с Калужским до темноты пролежали на бугре с трубой, и к ночи на его карте появилось то, ради чего я его год кормил: кружочки, крестики и подписи печатными буквами. «Воронки, 6 шт., хор.» — цепочкой до самого ручья. «Межа камен., отл.» — наискось от ручья к деревне, четыреста метров от крайних дворов. «Сарай — не брать, приметный»: сарай стоял справа от деревни отдельно и просился под пулемёт так откровенно, что немец не мог на него не польститься. Слово «отл.» Калужский ставил скупо, как Вятка похвалу, и межа его заслужила: каменная гряда по колено, промоина за ней, сектор на всю окраину.

На исходном, пока расчёты отрывали ячейки, я собрал командиров и поставил им завтрашнюю науку. В здешних наставлениях она была — мелким шрифтом и без главного, поэтому главное я изложил своими словами.

— Забудьте слово «позиция». Позиция — это где живут, а мы завтра не живём, мы едем. Есть рубежи, они назначены, вот карта: воронки — первый, межа — второй, окраина — третий. Работаем перекатами, как кочевали в обороне, только теперь кочуем вперёд. Пехота пошла — Недбайло держит с исходного и работает поверх, мы с Клюевым катимся на воронки. Встали, держим — катится Недбайло. И так до окраины. На рубеже не копать: воронка и межа отрыты за нас, доработает война. Ленты не возим — носим: Шилов и по подносчику от расчёта идут при пехоте с коробками, чтоб не пулемёт ходил за патронами, а патроны за пулемётом. Вода — во всех флягах, какие есть; фляга с этого дня имущество пулемётное. Вопросы?

— А если рубеж, который назначили, занят? — Недбайло смотрел в землю, что означало у него напряжённую умственную работу.

— Кем?

— Немцем.

— Значит, назначили правильно, место хорошее. Сначала очередь, потом станок. Ещё?

— Булькает? — спросил Клюев у Соломина, и это был не вопрос, а порядок: воду проверили по всем трём расчётам, при мне.

— И последнее. — Я свернул карту. — Сектор в наступлении не там, где нарезали, а там, где пехота. Она из сектора вышла — значит, сектора нет, есть ноги. Кто останется без работы при живом бое — тому объясню отдельно, но лучше не надо.

Командиры разошлись по расчётам. Клюев, уходя, оглянулся на межу — запоминал в темноте, — и я отметил, что голова у него всё поняла с первого раза.

Утром был короткий артналёт, а потом первая рота пошла на Гнилово, и началась моя работа.

Первые полкилометра прошли по нотам. Недбайло держал с исходного и клал поверх, аккуратно, как учили; мы с Клюевым снялись по первой же перебежке пехоты и покатились по кювету к воронкам. Шестьдесят четыре килограмма на ремнях — это спорт не для одного: станок вели вдвоём с Гринюком, Шилов нырял следом с коробками, и в воронку станок сел с ходу, как домой. Я успел поставить его, довернуть и найти окраину в прицел раньше, чем рота дошла до ручья.

У ручья её и положили. Пулемёт ударил справа — из-под ската того самого сарая, который «не брать, приметный», и я мысленно пожал Калужскому руку: немец польстился, как миленький. С воронок сарай был виден наискось, вполоборота, вспышки из-под ската читались по слогам.

Дал длинной. Скат брызнул щепой. Дал вторую, по низу, где им положено лежать, и вспышки погасли. Рота у ручья полежала ещё секунд двадцать — не веря, — потом поднялась по собственному чутью и пошла, и я скомандовал перекат на межу.

Клюев на межу не приехал.

Хватился я его уже там, когда рота втягивалась в деревню и настала его очередь держать окраину, — а держать было некому. Сектор я закрыл своим стволом, окраина обошлась без контратаки, и через полчаса Гнилово было наше: три двора, колодец и название. А ещё через десять минут посыльный от Недбайло доложил мне, где второй расчёт.

Второй расчёт был на первом рубеже. В воронках.

Вернее, воронок там уже не было. За час с небольшим клюевский расчёт превратил её в позицию: «максим» стоял в отрытом по грудь окопе с площадкой, рядом была намечена запасная, между ними — ход, пока мелкий, но уже с колышками. Сектора нарезаны и записаны на дощечке. Всё это хозяйство смотрело на луг, по которому давно ушла вперёд наша пехота и на котором теперь паслись две ничьи коровы.

Клюев стоял над этим великолепием и сам всё понимал — по лицу было видно. Соломин на дне окопа старательно не смотрел ни на кого.

— Докладывай.

— Рубеж занял. — Он смотрел не на меня, а на коров. — Оборудовал основную и запасную. Сектора нарезаны. Расход — половина ленты.

— Половина ленты за бой.

— Так не по кому было, товарищ сержант. Они же ушли все.

— Кто ушёл?

— Ну… война.

Я сел на бруствер его образцового окопа. Разнос тут был не нужен — он бы сейчас сам себя разнёс лучше меня, дай только волю, а воли давать не следовало.

— Окоп хороший, — начал я честно. — По прошлому году — лучший на участке. Я бы тебе за него благодарность объявил. В прошлом году.

— А в этом?

— А в этом ты вчера всё понял, я видел. Головой. А руки за год выучены на другое: легла железка на грунт — руки копают. Они у тебя не дурные, Клюев, они на год отстают. — Я встал. — Запомни, чем оборона отличается от наступления, и больше к этому не вернёмся. Оборона — это где ты знаешь всё: свой сектор, свою воду, свой запасной, своего немца по расписанию. Наступление — это где не знает никто. Включая немца. Он тоже не знает, где мы окажемся через час, — и в этом наше преимущество, пока мы двигаемся. Встал копать — преимущество закопал. Снимайся, догоняем войну.

— Есть догонять. — Клюев взялся за станок и не удержался: — А окоп-то куда?

— Коровам сдай. По описи.

Назавтра батальон брал высоту за Гниловом, и руки у Клюева догнали голову.

Пехота поднялась — и взвод пошёл с ней в три переката, как учили вчера и как я хотел с самого начала: один держит, два катятся, ленты идут при пехоте, вода булькает во всех флягах. Когда рота залегла перед проволокой — а она легла, потому что с высоты ударили две точки, — оба катившихся ствола уже стояли на рубеже в четырёхстах метрах, наискось, и молчать нам было незачем. Точки мы сняли по очереди, как по расписанию: одну я, вторую Клюев, с третьей очереди, и по тому, как быстро он её взял, было понятно, что вчерашние коровы будут ему сниться ещё долго и с пользой.

Рота встала и пошла. Мы снялись и покатились следом, и на гребень я вылез через десять минут после первого стрелка — с водой, с лентами и с тем спокойным удовольствием, с каким возвращаются к своему ремеслу после года чужого.

Справа от нас работал соседний батальон, и там всё было наоборот: их пулемёты честно стреляли с исходного бугра до конца — с таким же успехом можно было слать немцу открытки, — а их пехота лежала перед своей проволокой дольше нашей ровно на столько, на сколько пулемёт с бугра не достаёт до пулемёта на высоте. К полудню на наш гребень пришёл командир первой роты — молодой старлей, охрипший за два дня до шёпота.

— Чьи пулемёты за нами шли?

— Наши, товарищ старший лейтенант. Пулемётной роты.

— Это я понял, что не немецкие. — Он посмотрел на станок, на Калужского с трубой, на карту с кружочками. — У соседей вон с места стреляют. А вы почему двигаетесь?