"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 487
— А это что за прибор? — Соломин поднял их к свету, и трещина блеснула.
Стало тихо иначе. Гринюк не обернулся, но спина у него остановилась. Шилов отложил шпагат. Клюев переводил глаза с очков на нас, что-то вспоминая, — при нём этих очков не доставали ни разу, но про них он слышать мог.
— Дай сюда, — Калужский поднялся.
Он взял очки у Соломина осторожно, за дужку, как берут чужой инструмент, и повернулся ко мне. И я увидел у него в лице вопрос — тот самый, который я год назад видел у него же над листовкой, над описью, над всякой бумагой, которой он не знал цены: можно?
— Показывай, — разрешил я. — Теперь твоё.
Калужский вышел на середину, к печке. Постоял. Голосов у него не было и не могло быть — какие у писаря голоса. У него было другое: память на порядок. Он видел тот утренний номер у кладбищенской ограды один раз — и запомнил его, как запоминал ведомости, до запятой.
Он ссутулился, вытянул шею, сдвинул невидимую фуражку на затылок — и, не пытаясь висеть голосом, произнёс с точной гмыриной интонацией, которую подчёркивала сама неподвижность лица:
— Повозка не там стоит.
Шилов хрюкнул. Клюев заулыбался — Гмырю он знал по моему показу, по наследству.
Калужский распрямился. Развёл плечи, стал шире — не телом, а как-то намерением, — взял с лавки котелок и взвесил его, как ведро:
— А чего сразу?
— Семён, — выдохнул Шилов, и смех у него уже мешался с другим.
И тогда Калужский надел очки.
Он надел их обеими руками, поправил проволоку за ушами, посмотрел на нас сквозь треснувшее бутылочное стекло — и сделал паузу. Ту самую. Я её узнал по длине: Зыков в то утро держал ровно столько же, ни секундой меньше, у него это было отмерено, как отвешено, и Калужский, который голосов не имел, паузу снял с него точно, до вздоха.
Развернул невидимую карту. Посмотрел поверх очков.
— Я думаю.
Гринюк засмеялся первым — тихо, в усы, с кивком, которым мастера здороваются с работой. Клюев смотрел во все глаза и уже понимал, что это не Гмыря и не Баранчук, что это кто-то третий, главный, кого ему не досталось.
Калужский снял очки. Сложил дужки. И договорил — своим голосом, только чуть выше и мягче, как у того, кто это когда-то говорил:
— Я привык.
Смеялись и не смеялись — всё сразу, как тогда, у ограды. Соломин, отсмеявшись за компанию, шёпотом потянул Клюева за рукав:
— А это кто был? Который «я привык»?
— Это те, до нас, — Клюев дал ответ, не задумавшись, и я услышал, как в роте родилась формула, которой предстояло жить долго. — Лейтенант один. И ещё один, который его показывал. Тебе повезло, ты обоих сейчас видел.
Очки Калужский вернул Гринюку. Гринюк завернул их в ту же тряпицу, но убрал уже не на дно ящика, под стамески, а в нишу над своим местом — туда, где у него лежало то, что бывает нужно.
Ночью я вышел проверить посты.
Клюев стоял у Бани, ладонь на кожухе; кожух был холодный, ночь была тёплая — первая по-настоящему тёплая ночь за этот год. Пахло рекой и первой зеленью. Где-то в ивняке у ручья, в том самом, который к июлю закроет сектор, пробовал голос соловей: пока вполсилы, короткими очередями, пристрелочно.
Я достал компас. Латунный корпус нагрелся в кармане, стрелка качнулась и встала на север.
До Ельни отсюда было вёрст триста, на юго-запад, и лежал там за кладбищенской оградой человек в сером кителе с чужим серебром, который хотел делать звук. Звук сегодня работал без него — в третьих руках уже, — а дорога наша, когда она снова тронется, туда, на юго-запад, и покатится, потому что другой дороги на Берлин с этого места не было.
Дойдём — зайдём. Скажу: слышал бы ты, Миша, как писарь паузу держит. Твоя школа.
Соловей в ивняке решился и дал длинную.
Я убрал компас и пошёл спать — досматривать, если повезёт.
Глава 27
Газету принёс почтальон, и вручал ее как награду — двумя руками и с выражением.
— Читал?
— Три раза, — сознался он. — На двух привалах и один раз вслух, ездовым. Ты там, Федя, такое творишь — я аж заслушался.
— Где творю?
— На третьей странице.
Дивизионка была свежая, недельной давности, и на третьей странице, под шапкой «Мастера кинжального огня», размещался очерк. Назывался он «Огненный рубеж ефрейтора Довнара», занимал половину страницы и был украшен фотографией, до которой я дошёл не сразу, потому что сперва читал текст, а от текста оторваться было невозможно, как от горящего склада.
Читали, само собой, вслух и всем расчётом. Читал Шилов — с выражением, с паузами, со вкусом, какого эта проза не заслуживала.
— «Ещё в первые дни войны, — выводил он, — молодой пулемётчик Довнар показал врагу силу русского оружия. Под Могилёвом, подпустив озверевших гитлеровцев на пятьдесят метров, он выкатил свой пулемёт на открытую позицию и в упор расстрелял до роты фашистов».
Он опустил газету и посмотрел на меня с уважением:
— На открытую позицию. Выкатил.
— Наряд вне очереди, — определил я. — Себе газетному. За выкатывание. Читай дальше, там наверняка ещё залёты есть.
Залеты были — газетный Довнар воевал так, что настоящего Довнара следовало отдать под трибунал в первую же неделю. Он стрелял исключительно длинными очередями и до последнего патрона. Когда патроны выходили — а у него они выходили регулярно, судя по тексту, дважды за один абзац, — он обрушивал на врага гранаты, а затем поднимал бойцов в штыковую. Пулемётчик. В штыковую. Я попробовал представить себя бегущим в атаку с «максимом» наперевес — семьдесят кило со станком и щитом — и понял, что газетный я был человек исполинской силы и малого ума.
— «Триста двадцать уничтоженных гитлеровцев — таков боевой счёт героя», — торжественно объявил Шилов.
— Почему триста двадцать? — заинтересовался Калужский, у которого от точных цифр без документального основания делалась изжога. — Откуда взялось двадцать? Триста — я понимаю, круглое. А двадцать откуда?
— Для достоверности, — объяснил я. — Круглым цифрам не верят. Запиши себе этот приём, тебе с твоими актами пригодится… отставить, не записывай. У тебя основание, у них вдохновение.
Дальше выяснилось, что я сбил пикирующий бомбардировщик. Не повредил, не отогнал — сбил, и он «рухнул, объятый пламенем, к ногам восхищённой пехоты». Про Березино газета что-то слышала, но издалека и в пересказе.
— Самолёт я не сбивал, — восстановил я истину для Соломина, который слушал, приоткрыв рот, и, кажется, сверял очерк со своей внутренней картиной мира. — Самолёт я обидел. Он улетел и пожаловался. По-газетному это называется «сбил».
— А штыковая? — с надеждой уточнил Соломин.
— Штыковая у меня была одна. С бочкой. Я её колол финкой, и она сдалась. Читай, Шилов, не тяни.
— «В минуты фронтового затишья, — Шилов набрал воздуху, — ефрейтор Довнар читает бойцам стихи советских поэтов и проводит задушевные беседы».
Расчёт лёг. Клюев сполз по стенке и что-то делал руками. Недбайло, зашедший на середине чтения со своим экземпляром под мышкой — в роте, как выяснилось, газета была уже у всех, — дождался тишины и уронил в стену, по своему обычаю:
— А мне читал только норму расхода воды на кожух. Задушевно, не спорю.
— Стихи — это по наследству, — не согласился я, и смех осел, потому что старые поняли, про чьё наследство речь, а новые поняли, что не понимают. — Был у нас человек, который умел. Газета опоздала на адрес, бывает.
Отдельным пунктом шла биография. Согласно очерку, я происходил из семьи батрака, с детства познал нужду и до войны был «передовиком колхозных полей, знатным человеком своего района».
— Комбайнёром, что ли? — Клюев заглянул через плечо Шилову.
— Бери выше. Передовиком полей. — Шилов повернул газету к свету. — Слушай, а чего они все про поля? Ты ж вроде… — он запнулся, потому что кто я «вроде», в расчёте выяснять было не принято.
И вот тут мы дошли до фотографии.
Она стояла в середине очерка, в две колонки, чуть смазанная от газетного растра, но узнаваемая с одного взгляда — для тех, кому было что узнавать. Дзот, бруствер, «максим» со щитом. За ручками, развернув плечи и глядя в объектив с торжественной серьёзностью человека, которого снимают второй раз в жизни, стоял Баранчук.