"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 484

Зимой её держал мороз: бельё вымораживали на верёвке, и это работало. В апреле мороза не стало, а тепло стало, и через неделю я поймал Клюева за характерным занятием: он сидел у печки, вывернув гимнастёрку, и давил ногтем по шву — сосредоточенно, как снаряжал ленту.

— Много?

— Не считал. — Клюев вздохнул. — Со счёта сбился.

— Ясно. Значит, так. Слушай боевой приказ по второму фронту. Фронт называется биологический, противник мелкий, но численно превосходящий.

Собрал я на это дело всех, включая Недбайло с его расчётом, потому что вошь границ взводов не признаёт, и объяснил обстановку так, как объяснял всё важное, — через расход:

— Вошь — это тиф. Тиф — это три недели лёжки, если повезёт. Не повезёт — деревянный бушлат. В ту войну, в германскую, от тифа народу легло больше, чем от снарядов, — это вам любой старый фельдшер подтвердит. Немец сейчас через грязь не полезет, у него техника тонет. А эта — полезет. Она уже полезла. Поэтому воюем с ней, причём по всем правилам: разведка, окружение, уничтожение.

— А разведка — это как? — не понял Соломин.

— А разведка — это ты вчера у печки чесался. Всё, разведданные собраны, противник обнаружен. Переходим к главному калибру.

Главным калибром стала бочка.

Бочку — железную, двухсотлитровую, целую — добыл, разумеется, Шилов, и добыл со скоростью, которая наводила на мысль, что бочка была разведана заранее, ещё до приказа. Я вспомнил другую бочку, июньскую, из-под керосина, на которой уехал от немцев лейтенант Кожемяко, и решил, что бочка в этом хозяйстве — снаряд судьбоносный.

Гринюк осмотрел ёмкость, обстучал, выжег нутро от старой смазки и за вечер построил вокруг неё сооружение: бочка легла боком на глиняную обвязку, под ней — топка, внутри — решётка из прутка, чтоб бельё не касалось железа, сверху — крышка с грузом. Рядом встал жбан с водой — поддавать пару.

— Это как называться будет? — Калужский уже готовил опись.

— По науке — дезинсекционная камера. — Я примерился к крышке. — По жизни — вошебойка. Пиши по науке, работать будем по жизни.

Калужский вывел: «Камера жаровая для обработки обмундирования, одна штука, работы ротной». Гринюк выстрогал дощечку. На дощечке значилось: «ПРОЖАРКА. НЕ КУРИТЬ», — и это была первая табличка в его жизни, под которой хотелось стоять смирно.

Прожарку рота брала, как берут высоту, — по расписанию и с боем.

График я расписал повзводно, с точностью до получаса: партия белья — сорок минут жара, пока бельё жарится — личный состав моется в бане, которую дед Никанор раскочегаривал теперь через день, за что рота таскала ему дрова и чистила двор. Степаныч грел воду в своём латаном котле и ворчал, что кухня превратилась в комбинат бытового обслуживания.

— А ты как думал. — Я забирал очередное ведро кипятка. — Тыл — это тоже война, только без стрельбы.

Первый батальный эпизод случился на второй день: сцепились два взвода. Стрелковый утверждал, что его очередь на прожарку, пулемётный стоял на том, что по графику — его, и спор шёл уже на повышенных, когда я подошёл.

— По графику чья очередь?

— Наша! — хором.

— График — это бумага. — Я достал из-за пазухи копию. — Бумага говорит: до четырнадцати — пулемётный. Стрелковый — с четырнадцати. Возражения бумаге подаются письменно, через старшину, срок рассмотрения — после победы.

— А чего они тогда…

— А того, что часов ни у кого нет, а солнца три недели не видели. — Я оглядел небо, серое, как шинель. — Ладно. Слушай новый порядок: очередь объявляет гусь. Степаныч его кормит в полдень, гусь при этом орёт. Проорал гусь — стрелковый заступает. До гуся — наше время. Гусь — птица казённая, на довольствии, ей верить можно.

И ведь работало. Неделю рота жила по гусю, и ни одного спора больше не случилось, потому что с бумагой ещё можно спорить, а с гусём — себе дороже, это уже все выучили.

Недбайло привёл свой расчёт на обработку в четверг, к гусю, и по лицу его было видно, что решение далось непросто.

— Мои говорят — блажь, — сообщил он в пространство между мной и бочкой. — Деды, мол, без прожарок воевали.

— Воевали. И чесались, как деды. Ты своим одно скажи: вошь — она тоже деды. Она с германской в этих краях осталась, ей тут всё знакомо. Хочешь воевать против дедовского опыта — воюй по-дедовски. А хочешь дожить до Берлина — сорок минут жара, и вся недолга.

Расчёт у него был из пожилых, основательных, и на прожарку они смотрели, как смотрят на новый колхозный порядок: подчиниться — подчинимся, одобрять — не проси. Но когда первый из них надел бельё прямо из бочки, горячее, сухое, пахнущее калёным железом, лицо у него сделалось такое, что очередь молча передвинулась ближе.

— Как из бани второй раз, — растерялся он.

— Во-во, — Недбайло забрал своё бельё, свернул по-хозяйски. — Довнар, а зимой чего молчал?

— Зимой мороз за нас работал. Бесплатно. А теперь весна, теперь дрова надо жечь.

Через день от Недбайло принесли шмат сала — без записки, без слов, просто принесли и положили. Такса у соседей не менялась с декабря: наука — за сало, и я давно бросил объяснять, что наука бесплатная. Сало возвращалось в оборот через Степаныча, так что в итоге все были в выигрыше.

Векшин пришёл на третий день, обошёл прожарку кругом, потрогал крышку, заглянул в топку. Я ждал вопроса про наставление, и вопрос последовал, но с неожиданной стороны:

— Почему сорок минут? В руководстве по санитарной службе — тридцать.

— Потому что руководство писали при исправном термометре, товарищ капитан. А у нас термометр — Гринюк. Гринюк говорит: сорок. Я Гринюку верю больше, чем градуснику: градусник врёт, а Гринюк — никогда.

Векшин записал. Что именно он записал — «сорок минут» или «Гринюк никогда не врёт», — я не уточнял, но карандаш у него ходил уже совсем по-ремезовски.

Пулемётное хозяйство тем временем тонуло.

Лёжки, зимние, ледяные, поплыли первыми — наука, которая три месяца держала пулю с тридцати шагов, за неделю превратилась в четыре лужи с брустверами. Ходы сообщения залило по колено. Изба ушла под воду целиком, и Шилов, сходив к ней с проверкой, доложил коротко:

— Изба сдана. Без боя.

Сани встали тоже: полоз по грязи не тянет. Гринюк молча снял их с полозьев, приладил ось и пару колёс от разбитой повозки — тех самых, что лежали у него в углу с зимы, потому что «колесо лишним не бывает», — и сани стали телегой, не потеряв ни гнёзд под станок, ни упора, ни лошадки на передке. Лошадка теперь смотрела поверх колеса, и это ей, по-моему, нравилось больше.

— Средство передвижения огневой точки, — оценил Калужский. — Всесезонное.

— Допиши в акт, — распорядился я. — Пока ведомство не спохватилось, что у нас сани по описи, а ездит телега.

Хуже всего пришлось самой науке кочевания. Кочующий пулемёт кочует, пока есть куда: а когда из четырёх точек живы полторы, а между ними — коричневое море, пулемёт начинает кочевать на руках. Мы таскали тело, станок и коробки по настилам из жердей, которые Гринюк связывал за ночь, и Соломин на втором переходе выдохнул то, что думали все:

— Товарищ сержант, а немец-то как? Он же тоже в этом.

— А немец, Соломин, сидит на насыпи, на сухом, и смотрит на нас в бинокль. Ему сейчас воевать не хочется ещё сильнее, чем нам. У него техника, а техника грязь не любит. Так что запомни это время. Сейчас на всём фронте самая тихая война — грязь воюет за обе стороны сразу.

В ночь на пятнадцатое меня разбудил Клюев — тряс за плечо и светил лицом, на котором было написано что-то небывалое.

— Товарищ сержант. Там… там немец.

— Где⁈

— В грязи. Перед проволокой. Сидит.

— Что делает?

— Сидит, — повторил Клюев с беспомощностью человека, доклад которого не лезет ни в какие формы. — Со вчерашнего, видать. Замёрз. Соломин услышал — он не стрелял, он это… стонет он.

Пошли смотреть втроём, с рассветом, по настилу. Метрах в сорока перед проволокой, в поле, которое зимой было ровным, а теперь стало супом, сидел немец. По пояс. В маскхалате, который уже не маскировал ничего, кроме грязи. Рядом с ним, шагах в трёх, лежал брошенный автомат — дотянуться он до него не мог, да, судя по лицу, и не хотел.