"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 481

Слой третий: кандидатура. «Красноармеец Прокудин, второй номер расчёта с июня 1941 года, участник выработки опыта, эвакуирован по ранению, комиссован. Ходатайствуем о зачислении вольнонаёмным инструктором».

— «Ограниченно годен к передвижению», — диктовал я, — «что для инструкторской должности значения не имеет, поскольку обучение производится на месте, а знания ограничений не имеют».

Калужский записал и посмотрел на меня поверх листа.

— Последнее — вычеркнуть?

— Последнее — оставить. Резолюции кладут люди. Пусть хоть один улыбнётся — уже быстрее пойдёт.

Пилипчук вычитал всё, подышал на печать, приложил и сказал то, чего я от него не слышал ни разу:

— Первый раз в жизни пишу требование, которое дышит. — Он подровнял листы. — Пойдёт через батальон, полк и дивизию, а решать будет армия, потому что вольнонаёмные — это ихний учёт. Три штаба, Федя. В каждом лежать будет.

— Пусть лежит. Бумага лежать умеет, ей не больно. Главное — чтоб шла.

Векшин подписал не читая дважды — прочитал один раз, что у него означало высшую степень доверия. Комбат подписал молча и только спросил: «Тот, который с тобой от Лиды?» — «Тот». — «Пиши». Утром почтальон забрал пакет, взвесил его на ладони, как гранату, и сказал:

— Опять объявление?

— Нет, брат. Теперь требование.

— Требование — это хорошо, — одобрил он. — Объявление просит, требование идёт само.

И унёс. И стало это требование где-то там, в белом свете, между тремя штабами, и оставалось нам одно солдатское дело: ждать и не думать. Ждать у нас умели все. Не думать не умел только я.

Абонент тем временем осваивала штат.

На третью ночь немец положил по посёлку десяток мин — беспокоящий, по расписанию, без злобы. По первому же далёкому выходу — ещё не разрыв, только хлопок за оврагом — Абонент снялась с места и ушла в щель. Не метнулась, не заскулила — именно ушла, быстрым служебным шагом, и легла там на дно, к стенке, экономно, оставив место ещё для двоих.

Соломин, который при обстреле всё ещё путал, куда бежать, смотрел на это из соседней щели с открытым ртом.

— Учись, — сказал я ему, когда скомандовали отбой. — Она на этой войне дольше тебя. Пополнение, запоминайте: делай, как связь. Связь глупостей не делает, связь имущество казённое.

К исходу недели она знала двор, кухню, чердак Калужского и огневую. Маршруты она выучивала с одного прохода — вела её туда шиловская наука, а обратно она шла уже сама, и шла не как собака идёт домой, а как линейщик идёт по своей нитке: с проверкой.

Первое донесение вышло случайно. Калужский с чердака хотел размяться, а вьюга мела такая, что и по верёвке идти было тоскливо. Он написал на клочке «Проверка. Чердак. Всё тихо», свернул в капсулу и сказал ей единственное всеми признанное слово:

— Степаныч.

Абонент ушла в метель. Вернулась через двадцать минут — не с чердака напрямую, а крюком: от Калужского вниз, через кухню, и уже от Степаныча к нам. В капсуле лежала записка Калужского, а под ней вторая, кухонным карандашом, поперёк: «Тихо у него. А бачок второй день гуляет. Степаныч».

Я прочитал обе и понял, что связь в расчёте восстановлена полностью, в прежней конфигурации и с прежним характером: работает, доходит, и кухня в сети.

— Через кухню ходит, — доложил Клюев на всякий случай.

— Все ходят через кухню, — отмахнулся я. — Она просто не скрывает.

Гринюк всю ту неделю строгал.

Он строгал по вечерам, молча, не показывая, и никто не спрашивал — у Гринюка спрашивать было бесполезно, Гринюк отвечал готовой вещью. В субботу вещь была готова: будка. Не собачья будка, какие сколачивают из чего попало, а сооружение: в полдоски, с тамбуром от ветра, с порогом, с крышей внахлёст, чтоб не текло, и с подстилкой из сена, которое Шилов добыл, не покидая расположения, что само по себе было отдельным фокусом.

Гринюк поставил будку у крыльца, вымерил от двери — чтоб часовому видно, а ветру не видно, — и подвинул на ладонь влево. Абонент обошла сооружение кругом, обнюхала тамбур, вошла, развернулась внутри и легла мордой наружу. Служба принимала объект.

— Ну и чего теперь? — спросил я, потому что реплика моя и час пришёл.

Гринюк собрал стружку с колен, распрямился и посмотрел не на меня — на будку, на двор, на серое небо, из которого опять собиралось сыпать.

— Будет, — сказал он.

И пошёл в тепло, унося рубанок. А я остался стоять, и было мне от этого «будет» так, как бывает, когда кожух наконец залили: ничего ещё не случилось, всё ещё впереди, но машина снова в комплекте.

Вечером я сидел над описью — Калужский оставил её на столе, на просушку. Опись была короче прежней: без аппаратов, без колодки, без линий. Но в конце, в бывшей чистой строке, стояло: «Принадлежность подвижная, одна штука, кличка Абонент». А под ней Калужский, никого не спросясь, завёл новую чистую строку — про запас.

Где-то между тремя штабами шло наше требование. Лежало сейчас, наверное, в какой-нибудь полевой канцелярии, при коптилке, под другими такими же, и ждало резолюции. Ничего. Бумага — она живучей людей, а эта была живее прочих: эта дышала.

За стеной вздохнула Машка. Во дворе, у крыльца, гусь прошёл вдоль будки дозором — и не заорал: перемирие держалось вторые сутки. В будке, положив морду на порог, спала беспроводная связь.

Живём.

Глава 24

В середине марта нас догнало снабжение, и лучше бы оно этого не делало.

Сани пришли с утра, три штуки, гружёные с горкой, и старшина, сопровождавший груз, сиял, как человек, который привёз людям счастье. Счастье было упаковано в тюки. В первом тюке лежали гимнастёрки четвёртого роста — на роту, где четвёртый рост носил один Баранчук, а Баранчука не было. Во втором — котелки без дужек, полсотни. В третьем, главном, лежали валенки.

Сорок пар. Все — левые.

— Это как? — Клюев вертел валенок так и этак, будто надеялся, что тот передумает.

— Это пересорт, — объяснил Пилипчук с той спокойной скорбью, с какой врачи называют диагноз. — Где-то сейчас стоит рота, у которой восемьдесят правых. И она нас ищет.

— Так найтись же надо!

— Надо. — Пилипчук покосился на меня. — Только она, может, на другом фронте стоит. Пересорт границ не знает.

Рота с правыми валенками нашлась ближе — во втором батальоне соседнего полка, и это выяснил Шилов за полдня, методом, о котором я не спрашивал. Дальше началась дипломатия. Ихний старшина, мужик со сложным лицом, сразу понял, что мы нуждаемся, и заломил сверху: меняю пару на пару, но с доплатой — ведро глицерина.

— Ведро, — повторил я. — Ты им что, полы мыть собрался? У тебя пулемётов на полведра.

— А запас?

— А совесть?

Сошлись на другом. Глицерина он не получил, а получил «Чапаева» — на два вечера, с аппаратом, с крутильщиками и с Калужским в роли механика. Фонд культурного имущества выдавался частям по согласованию, и согласование как раз стояло в его дворе — восемьдесят правых валенок.

Котелки без дужек ушли проще. Гринюк посмотрел на них, ушёл к себе в угол и к утру выдал полсотни дужек из телеграфной проволоки — гнутых об угол ящика, с ушками, одна к одной. Я держал готовый котелок в руке и вспоминал проволочные сошки под ДТ, сорок первый год и человека, который сейчас сидел в тыловом городке и ждал нашу бумагу.

— Школа-то Вяткина, — заметил я.

— Его, — подтвердил Гринюк и согнул следующую.

К вечеру рота была обута на обе ноги, соседний батальон учил наизусть психическую атаку, а Пилипчук подшивал акт обмена, качая головой.

— Ты уже не хозяйство ведёшь, — он полюбовался подписью. — Ты экономику.

— Экономика, — я забрал свой экземпляр, — это когда все обуты и никто не обморозился. Запиши определение, пригодится.

Через два дня пришёл лейтенант из гаубичного дивизиона — молодой, застенчивый, с планшетом, — и по тому, как он мялся у ворот, было видно: сам он ничего такого не хотел, его послали. Бумага у него была настоящая, с печатью: «Об изъятии из подразделений лошадей, годных к тяге, для доукомплектования артиллерийских частей». Фураж по всему фронту к концу зимы выгребли до дна, конский состав в артиллерии падал, а гаубицу на себе не покатаешь.