"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 474

Артиллерист проверять не захотел — учёный уже, за одно утро выучился — и ушёл к своим коням, оглядываясь. Машка проводила его равнодушно: её на этой войне пытались сторговать, мобилизовать и поставить на довольствие столько ведомств, что одним артиллеристом больше, одним меньше — лишь бы овес давали.

Своих шестерых я разбирал после обеда, и был среди них тот самый пятый — фамилия Соломин, из-под Рязани, курс пулемётного дела в запасном полку, глаза восторженные, что тревожно.

Разбор у меня короткий, свой, ещё с запасного полка заведённый. Строю, обхожу, спрашиваю не по анкете — анкету Калужский и так перепишет, — а по делу: кто из деревни, кто охотник, у кого какая специальность в руках была до войны. Охотник среди шестерых нашёлся один — угрюмый парень из-под Вятки, белку, говорит, бил, — и я его тут же отметил себе в наводчики: у охотника глаз считает сам, без команды, этому не учат, с этим рождаются. Ещё один оказался слесарем с депо — этот пойдёт к железу, замки перебирать, руки по металлу видно сразу, по тому, как человек берёт незнакомую вещь: слесарь берёт за середину и сразу правильно. Двое деревенских, крепких, ровных — вторые номера, коробки, вода, лопата, основа основ. Пятый — городской, в очках, с почерком, судя по пальцам, — резерв Калужского, писарское дело у нас тоже боевое.

А Соломин с его восторженными глазами получил у меня отдельное назначение: при мне, смотреть и молчать, пока восторг не выйдет и не останется работа. Восторг на войне — расход первой недели, я это знал по людям, которых больше нет, и тратить Соломина на восторг не собирался.

Разместили, накормили, определили по расчётам, и к вечеру в жилье шёл обычный час знакомства, когда молодняк осторожно щупает, что тут за люди и как тут заведено. Я лежал за перегородкой, чинил ремень и слушал — нарочно не выходил: пусть обживаются без начальства.

— … а «максим» — это в честь кого? — спросил кто-то из новеньких. — Ну, название. Максим — это кто?

Я замер с шилом в руке. Вопрос был наш, законный, июльский ещё: у нас его под Ельней задавало прошлое пополнение, и отвечал тогда я, и ответ мой в расчёте берегли.

— Максим, — раздался голос Калужского, ровный, писарский, каким читают приказы, — это в честь Максима Горького. Великого пролетарского писателя. Оружие называли по людям, которые для народа сделали: писатель большой — и пулемёт надёжный. Горьковская закалка.

Тишина. Потом недоверчивый голос — грамотный нашёлся:

— Так его вроде американец придумал… Максим который. Хайрем.

— Однофамилец, — не дрогнул Калужский. — Совпадение. Ты вот скажи: американец твой для народа что сделал? То-то. А Горький — «Мать» написал. Поэтому пулемёт у нас — имени Горького, а у них там — просто железо без содержания.

— А почему тогда «Буревестника» на щите не напишут?..

— Потому что демаскирует, — отрезал Калужский, и по интонации я понял: всё, байка передана, живёт дальше сама, и следующему пополнению её будет рассказывать уже Соломин, добавив от себя про буревестника.

Я лежал за перегородкой и беззвучно смеялся в рукав. Из общего угла тем временем доносилось дальше: Шилов объяснял новеньким про «должно быть» («если вещь нужна — значит, она где-то есть, надо только помочь ей найтись»), кто-то переспрашивал про гуся, и голос Гринюка на чей-то тревожный вопрос ответил своё вечное:

— Ну и чего теперь. Будет.

Хозяйство работало. Можно было спать, и я уснул — надо выспаться, потому что ночью у нас дело.

Дело было сапёрное, и сапёром при нём был давешний Кравец — судьба, я считаю, шутить умеет.

За станцией, перед новым передним краем, его взводу ставилась минная постановка — в ночь, на прежней нейтралке, пока немец на том берегу оврага не обжился и не начал ходить. Пулемётам — прикрывать: сидеть тихо, смотреть в темноту и открываться только по делу, потому что стрельба на минном поле, где ползают свои, — это отдельный вид греха.

Кравец пришёл засветло, согласовывать, и в глаза мне старался не смотреть — после лямки-то, — но дело своё изложил чётко: где пойдут, ряды, сроки, сигнал на отход. Я отметил его ряды на своей схеме, назначил Соломину первый в жизни ночной выход — при себе, вторым номером, смотреть и молчать — и сказал Кравцу одно:

— Если немец начнёт кидать ракеты — твои пусть замирают и не крестятся. Ракета видит движение, лежачих она не читает. А если у него нервы не выдержат и он начнёт стрелять — по вспышке работаю я, а твои пусть лежат и слушают, как на меня ругаются миномётами. Утром сочтёмся.

Ночь вышла длинная и правильная. Мороз держал наст, сапёры ползали по своим рядам тихо, как учат только мины, и немец за оврагом маялся: дважды вешал ракеты — и оба раза поле лежало мёртвое, белое, честное, — а один раз не выдержал и простучал в темноту, вслепую, для самочувствия.

Ракету Соломин пережил хуже стрельбы. Когда она вспыхнула и повисла, он окаменел весь, до дыхания, — правильно окаменел, как учили, — но глаза у него под этим белым мёртвым светом были такие, что я на всякий случай придавил ему плечо ладонью: лежи, парень, это она не по тебе, это она просто так. Ракета отгорела, стекла за овраг, темнота вернулась — густая после света, хоть режь, — и Соломин выдохнул так, будто вынырнул.

А на стрельбе он дёрнулся к прицелу.

— Лежать, — сказал я одними губами. — Это он не по нам. Это он темноты боится. Смотри и запоминай: не всякий огонь — приглашение. Он стреляет, чтоб себя слышать. Ответишь — он себя услышит об тебя, и вот тогда начнётся разговор, который сапёрам на поле совсем не нужен.

Немец простучал и стих. Поле промолчало. К четырём Кравец увёл своих за овраг, все ряды стояли, потерь — ноль, и на отходе он подполз к моей лёжке и сунул мне в руку что-то тяжёлое, холодное.

Топор. Хороший, сапёрный, с клеймом.

— Гринюку твоему, — шепнул он. — Видел я, каким он гать нашу глазами ел. И это… ваше огнестрельство… — Кравец помялся. — Титул, я так понимаю, по делу. Снимаю возражения.

Ушёл. Я лежал ещё час, до полной тишины, слушал, как стынет поле, и думал, что день вышел урожайный: шестеро новых, один топор, один титул, признанный сапёрным ведомством, и байка про Горького, ушедшая жить дальше без меня.

Соломин рядом смотрел в темноту во все свои восторженные и молчал, как приказано. Молчал он старательно, со свистом.

— Живём, товарищ ефрейтор? — не выдержал он наконец, шёпотом.

Ишь ты. Быстро тут у нас учатся.

— Живём, Соломин. Смотри в поле.

Глава 21

Утро выдалось приятным. Хорошо мне было со вчерашнего: испытание ручной тяги подшито, титул признан сапёрным ведомством, пополнение приживалось, Соломин со своим «живём» ходил гоголем. Кураж во мне ещё не выветрился, и, заступив на огневую, я снял трубку и крутнул ручку — кухня у нас теперь стояла в посёлке, при бывшей станционной сторожке, и линию к ней перетянули в первый же день, потому что есть вещи поважнее устава.

— Кухня слушает, — отозвался Степаныч.

— Пулемётчик Федя вызывает начальника продовольственного фронта. По официальному вопросу.

— Чего ещё?

— Степаныч, тут вчера при свидетелях меня объявили кормильцем батальона. Требуется подтверждение смежного ведомства. Прибудь на огневую и подтверди. Лично. С черпаком — он у тебя вместо печати.

В трубке засопели.

— Какой ты кормилец? Кормилец тут я! Ты — едок с превышением нормы!

— Вот и прибудь опровергнуть. Официально, при расчёте. А то молчание кухни будет занесено в протокол как полное признание заслуг. Калужский уже пишет.

— Делать мне больше нечего… — Трубка брякнула.

Пришёл он через десять минут — злой, в фартуке поверх телогрейки, с черпаком, которым при желании можно было оглушить лося. Пришёл исключительно чтобы сообщить расчёту в лицо всё, что он думает о кормильцах, едоках и отдельных ефрейторах, у которых от медали жмёт не грудь, а голову.

— Записывай, Калужский, — сказал я торжественно. — Кормилец батальона прибыл к кормильцу батальона для разрешения спора о кормлении.