"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 459

Шилов посмотрел на меня долгим взглядом человека, которому открылась бездна.

— Это что же, я теперь при них… это…

— Похоронная команда, — подтвердил я. — И военкомат. В одном лице. Шинели в риге, солома в сарае. Служи.

Три дня немец добросовестно воевал с восемью шинелями. На четвёртый ему, видимо, доложили расход, и мины по деревне класть перестали — совсем, по обоим краям. Ремез пришёл смотреть на жестяной пулемёт лично, обошёл, потрогал колесо, записал в книжечку и ушёл, не запретив.

— Это у него высшая степень, — объяснил я Клюеву.

— Чего?

— Одобрения.

Вечером к нам пришли соседи — расчёт из первого батальона, с тем самым сержантом-сверхсрочником, который в декабре разбирался, а потом приходил с канистрой. Теперь он пришёл с вопросом: у них при смене позиции прихватило кожух, вода загустела, и стрелять «максим» стал так, как будто думает над каждым патроном.

— Глицерина много не дам, — сказал я сразу. — Треть бидона ушла вам же, остальное — до весны, и весной его ещё сливать.

— Да я не за глицерином. Посмотри просто. Может, замок.

Пошли смотреть. «Максим» у них стоял в сенях, у самой двери, — с мороза в тепло, из тепла на мороз, и по кожуху уже шла испарина.

Клюев вошёл за мной, стянул рукавицу, положил ладонь на кожух и подержал. Потом наклонился ухом, качнул тело за ручки — легонько, как люльку.

— Булькает, — сказал он. — Но лениво. Воды долили холодной поверх глицерина, она снизу комом стоит. Погонять надо вхолостую, перемешается.

Сержант посмотрел на него. На меня. Опять на него. Клюеву было девятнадцать лет, и валенки у него были по ноге первый раз с призыва.

— Он у тебя откуда такой?

— Из Тамбова, — сказал я. — Семечки лущил.

Слово было вяткино, до самой интонации, и сказано было так, как Вятка говорил, — не докладом, а диагнозом. Клюев этого не заметил. Он держал ладонь на чужом кожухе и слушал.

В госпитале, за триста километров, Вятка сейчас, поди, объяснял табуретке, что она — тело пулемёта.

Замок мы всё-таки перебрали — для порядка и чтобы сержант не зря ходил. Уходя, он оставил на лавке свёрток, в котором оказалось сало, и никто не сказал, за что.

Ночь была тихая. Наш край деревни не курился, дальний — догорал угольками. Машка стояла в хлеву, натопленном по всем правилам ночной жизни, и хрустела трофейным — овёс на складе тоже был, и Пилипчук выдал его по акту: «фураж, довольствие тягловой единицы огневой точки».

Я сидел у печки и считал.

Лент — двадцать две, из них восемь набиты из трофейной россыпи. Свечей — ящик. Одеял — по два на брата. Глицерина — полбидона. Шинелей немецких — четыре, живых, то есть годных к дальнейшему прохождению службы у плетня. Канистр — шесть, опечатанных, и пусть стоят.

Калужский дописывал ведомость, пристроив палочку у колена. Гринюк у огня выводил на новой лошадке гриву. Шилов спал сидя, и даже во сне у него было лицо человека, который знает, где что лежит.

Клюев подложил дров — сухих, ночных, правильных.

— Товарищ ефрейтор. А немец утром по кому стрелять будет?

— Ни по кому. Он теперь неделю думать будет, где мы живём.

— А мы где живём?

Я посмотрел на печку. На ведомость. На лошадку.

— Мы, Клюев, живём не «где», а «как». Хорошо живем.

Глава 13

Разведку у нас выбило ещё под Рождество, только тогда никто не знал, что это надолго.

Взвод пошёл за языком, напоролся на секрет, и обратно через проволоку вышли трое, из них ходячим — один. Остальные остались там или уехали в санбат, и разведка в батальоне кончилась как род войск. Остался ефрейтор Серга — жилистый, чёрный от бессонницы, с лицом человека, которому должны все, а он ещё не решил, с кого начать.

А язык был нужен. Про это знал весь батальон, потому что комбат про это говорил громко и по нескольку раз в день. Впереди, за полем и лощиной, немец сидел вторую неделю тихо, а тихий немец — это хуже стреляющего: стреляющий понятен, а тихий что-то копает.

Ко мне пришли на третий день тишины. Пришёл сам начальник штаба, капитан Зубец, а с ним Серга, и по тому, что Серга молчал ещё сильнее обычного, было ясно, что идея не его.

— Довнар. — Капитан сел на ящик, снял шапку, вытер лоб, хотя в землянке было не жарко. — Разговор неофициальный.

— Такие у меня лучше всего получаются, товарищ капитан.

— Мне доложили. — Он покосился на Ремеза, который стоял у входа с лицом человека, который никому ничего не докладывал. — Слушай. Разведки у меня нет. Пополнение обещают к весне. Язык нужен к пятнице. Твой Шилов по немецким тылам ходит, как по своей деревне, — это весь полк знает. Гуся вон принёс.

— Гусь был бесхозный, товарищ капитан. Он сам к нам шел.

— Вот пусть теперь немец сам придет. — Капитан наклонился вперёд. — Возьмёшься?

Я посмотрел на Сергу. Серга смотрел в стену. По уставу пулемётному расчёту за языком ходить не положено, и мы оба это знали, и оба знали, что устав кончился под Рождество вместе с разведвзводом.

— Взяться можно, — решил я. — Только я сначала скажу, как я это вижу, а потом — что мне для этого надо. Чтоб потом не говорили, что я торговался. Я не торгуюсь. Я составляю ведомость.

Ремез у входа издал звук, который при желании можно было считать кашлем.

Видел я это так. В траншею к немцам не лезть — мы не разведчики, в траншее нас и положат. Часового не брать — часовой стоит там, где его охраняют. Брать надо того, кто сам выходит из траншеи в поле, ночью, один или почти один, и притом такого, чтоб знал побольше рядового с винтовкой.

— Это кого же?

— Связиста, товарищ капитан. У них от лощины к батальонному тылу нитка идёт, мы её с наблюдателя видим — столбики приметные. Ночью линию рвёт — осколком, морозом, зайцем, неважно. А ремонтирует её кто? Связист. Идёт вдоль провода, один, с фонариком, смотрит под ноги. Вот его и возьмём. А если линию порвать самим, в удобном для нас месте, то он ещё и придёт туда, куда нам надо, и тогда, когда нам надо. Не мы за языком — язык за проводом.

Капитан помолчал.

— А знает он что? Он же провод чинит.

— Провод, товарищ капитан, всех слушает. Через связиста весь батальон разговаривает. Он позывные знает, расположение штаба знает, когда смена, когда подвоз — всё через его ухо идёт. Рядовой в траншее знает свою ячейку. Связист знает схему.

Серга впервые оторвался от стены и посмотрел на меня. Ничего не сказал, но смотрел уже не в никуда.

— Теперь ведомость, — сказал я. — Первое: Серга ведёт нас через свой проход и обратно. Проволоку и мины я на ощупь не читаю. Второе: с вашего склада — два маскхалата, белых, целых. Третье: ракетница и к ней десяток ракет, две зелёных. Четвёртое: глицерину бидон — знаю, что у связистов дивизиона есть, для приборов, а у меня кожух, и он тоже прибор. И пятое, товарищ капитан: что мы с этого дела принесём сверх немца — то наше. По акту.

— Это что ж вы там принести собрались?

— А вот чего немец не удержит, то и принесём.

Капитан посмотрел на Ремеза. Ремез пожал плечами: мол, я предупреждал, что так будет.

— Маскхалаты сегодня. Ракетница сегодня. Глицерин — после немца, — сказал Зубец и встал. — И, Довнар. Если вместо немца принесёте гуся…

— Гусей там нет, товарищ капитан. Мы проверяли.

Готовились сутки.

Днём я отлежал час на наблюдательном пункте с трубой. Нитка была видна хорошо: столбики шли от лощины наискось к рощице, где по всем приметам сидел немецкий батальонный тыл. В одном месте, метров за триста от их переднего края, провод нырял в ложок — мелкий, заросший по краям бурьяном, из которого зимой торчали чёрные метёлки. Ложок был хорош всем: в него не смотрел ни один их пулемёт, к нему через поле шла промоина, по которой можно подползти, и в нём было где лежать.

— Тут и порвём, — сказал я Серге. — Дойдёт до ложка, спустится — и наш.

— А если их двое пойдёт?

— Двое так двое. Ты ж тоже не один пойдешь.