"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 452
— Есть.
Он достал бумагу. Дал карандаш. Сел ждать.
Я написал. «Ваш муж, лейтенант Кожемяко Алексей Петрович, погиб 31 августа 1941 года в бою за деревню Ушаково под Ельней. Он поднял в атаку роту, потерявшую командира, и первым вошёл в деревню». Дальше — что положено. Дальше — подпись, которой ещё не было.
Гурьев прочитал. Подписал.
— «Первым вошёл». Это правда?
— Правда. Он всегда шёл первым. Потому что учитель.
Комиссар убрал письмо в планшет. К списку с Днепра. К карте с чертежом.
— Взвод — твой. Временно. Пока не пришлют лейтенанта.
— Есть.
— Пришлют не скоро.
— Знаю.
Он встал. Посмотрел на MG-34 у станка.
— Это тоже твоё?
— Это личное оружие лейтенанта Кожемяко, товарищ комиссар. Он бы не хотел, чтобы оно лежало где попало.
Гурьев не ответил. Ушёл. Потом остановился.
— Шилов твой объявился?
— Объявился.
— В списке исправлю. — Он подумал. — Установлен.
Стемнело. Внизу, в деревне, кто-то из пехоты пробовал гармошку — не играл, трогал. Баранчук лёг спиной к колесу и сразу заснул. Гринюк сидел с лентой. Зыков лежал и молчал. Шилов перебирал сидор и делил сухари на кучки — по числу голов, и кучек было на одну меньше, чем утром он собирался.
Вятка подсел ко мне.
— Ну что, Федь. Живём?
Я достал из кармана компас. Латунный корпус, стрелка. Стрелка показывала на север, как всегда.
— Живём.
Глава 8
Немецкий штаб стоял в школе, и школу немцы бросили за полчаса до нас.
Это было видно по всему. На крыльце — недопитая кружка. В классе — стол с картами, и карты не собраны, а сдвинуты в угол. На стене — наша доска, на доске мелом их буквы, а под ними кто-то из наших уже успел написать своё. Печка тёплая. На печке — котелок с чем-то, что ещё не остыло.
Пехота прошла через школу первой и взяла то, что лежало сверху. Мы вошли вторыми.
— Не трогать, — объявил я с порога. — Сначала смотрим. Потом трогаем.
— Чего смотрим? — Баранчук встал в дверях, и в классе стало темно.
— Проволоку. Верёвку. Всё, что тянется от вещи куда-то. Немец ушёл быстро, но не так быстро, чтобы не оставить подарка.
Гринюк кивнул — он это понимал: столяр знает, что вещь бывает с секретом. Вятка встал у окна с ДП. Шилов уже стоял у шкафа с географическими картами и держал руки за спиной, что означало высшую степень сосредоточенности.
— Васька. Руки.
Он показал руки. Пустые.
— Другие руки.
Он вздохнул и достал из-за пазухи бритвенное лезвие в бумажке.
— Это не подарок. Это моё. Я первый увидел.
Калужский стоял посреди класса и смотрел на печку.
— Товарищ ефрейтор, а котелок можно?
— Когда Гринюк скажет.
Гринюк подошёл к печке, присел, посмотрел под котелок, за котелок, потрогал ручку. Снял. Понюхал.
— Кофе.
— Настоящий?
— Пахнет.
— Значит, настоящий. Но нельзя — могли отравить.
— Товарищ ефрейтор!
Зыков в это время стоял у стола с картами и разглядывал стул. Стул был с высокой спинкой, и на спинке висел китель. Серый, с серебряным шитьём на воротнике, с погонами, которые я читать не умел, но серебра на них было не по-ефрейторски.
— Майор, — определил Зыков. — Не меньше.
— Откуда знаешь?
— В кино видел. Такие всегда майоры.
Он снял китель со спинки. Под стулом стоял чемодан. Кожаный, коричневый, с латунными углами, с двумя ремнями.
— Стой.
Он замер.
Я подошёл. Присел. Чемодан стоял ровно, ремни застёгнуты, к ручке ничего не привязано. Под чемоданом — доска пола, обычная. Я его отодвинул на сантиметр. Ничего. Ещё на сантиметр. Ничего.
— Открывай. Только ремни расстегни медленно, как будто он спит.
Зыков расстегнул. Открыл.
Сверху лежало бельё, сложенное так, как складывают в магазине. Под бельём — несессер с бритвой, кисточкой, зеркальцем. Под несессером — коробка с сигарами. Под сигарами — фотографии в конверте. Под фотографиями — жестяная банка, а на банке нарисован слон.
Я открыл. Понюхал.
Чай. Не веник, не морковь, не вишнёвая ветка. Чёрный, крупный, с запахом, от которого в классе стало тихо.
— Со слоном, — доложил я. — Слон — это уже документ.
Шилов протянул руку. Я убрал банку за пазуху.
— Это комиссару.
— Я и не спорил.
— Ты потянулся.
— Я потянулся посмотреть. — Он оскорбился на четверть. — Я, между прочим, лезвие показал.
Зыков тем временем надел китель. Китель был ему велик в плечах и короток в рукавах. Он застегнулся, одёрнул полы, посмотрел на себя в зеркальце из несессера. Потом достал из нагрудного кармана монокль — круглое стекло на шнурке — и вставил в глаз.
Выпрямился. Посмотрел на нас сверху.
— Was ist das? — голосом, которого мы никогда не слышали, но сразу узнали.
Так говорят майоры. Любые.
Баранчук хрюкнул. Калужский открыл рот.
Зыков прошёлся по классу, заложив руки за спину. Остановился у доски. Посмотрел на то, что написали наши под немецким мелом. Поморщился. Вынул монокль, протёр о рукав, вставил обратно.
— Schweine, — произнёс он и вздохнул так, как вздыхает майор, у которого школу заняли не те.
Гринюк засмеялся. Первый раз — по-настоящему, с кашлем. Вятка сопел так, что ДП качался.
Дверь открылась. На пороге стоял наш старшина — вчерашний кладовщик. Он посмотрел на Зыкова в кителе с моноклем. На чемодан. На меня.
— Это что?
Зыков повернулся к нему. Медленно, всем корпусом, как поворачиваются майоры.
— Это, — он выдержал паузу, — трофей. Согласно наставлению.
— Какому?
— Немецкому. — Монокль блеснул. — Там всё написано.
Старшина наклонился и взял коробку с сигарами.
— Сигары — на склад.
— Правильно, товарищ старшина, — согласился я. — Сигары — имущество. Я вам их сдам. Актом.
Он остановился. Слово «акт» на него действовало, как на лошадь «тпру».
— Зачем актом?
— Затем, что коробка приметная. Сегодня она у вас, завтра ею интересуется комбат. А по акту вы её приняли официально, за подписью ефрейтора. И вписано, за что.
— За что?
— За щит. К станку Соколова. У нас станок без щита.
— Щитов нет.
— Есть. У вас три «максима» разбитых лежат, я видел, как их с передовой везли. Тела в ремонт, станки в лом. Щиты никому не нужны, их первым делом снимают.
Старшина пожевал губами.
— Не положено.
— Так и сигары не положены. — Я достал лист, карандаш. — Пишу: «Акт. Сдана на склад роты коробка сигар трофейных, шестнадцать штук. Получен щит станковый, один». Число. Ваша подпись. Моя.
— Пятнадцать, — поправил Шилов из-за спины.
Я посмотрел на него. Он посмотрел на потолок.
— Пятнадцать штук, — исправил я.
Старшина прочитал. Взял карандаш. Расписался, забрал сигары и ушёл, а лист остался у меня.
— А я хотел спереть, — признался Шилов с сожалением.
— Ты и спёр!
— Но одну же!
Пехота пошла дальше в тот же день, и мы за ней. Вправо от школы, через овраг, к следующей деревне. Деревня была на карте, а на земле её не было — печи и одна изба без крыши. Немцы отошли ночью.
Вечером Калужский потерял ложку. Не потерял — её у него взяли, и он это понимал, но сказать не мог, потому что не знал, кто.
— Шилов.
— Не я, — сказал он с той чистой обидой, которая бывает только у профессионала, когда его подозревают в мелочи. — Пехота. Они через нас проходили.
— Найдёшь?
— Уже.
Он ушёл и вернулся через полчаса с двумя. Одну отдал Калужскому, вторую положил себе в мешок — про запас.
— А свою чего не отдал? — Калужский посмотрел на его голенище, откуда торчала алюминиевая, гнутая, с двумя буквами.
— Свою нельзя.
— Почему?
Шилов сел, вытянул ноги.
— Потому что она именная.
Калужский посмотрел на буквы. Прочитал: «Г. К.».
— Это чьё?
— Моё, — сказал Шилов.
Гринюк поднял голову от ленты, посмотрел на них двоих и опять опустил.