"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 1030

Брок кивнул куда-то влево, в снежную мглу.

— Вон там повозка стоит. Лошадь запряжена. Провиант на неделю. Так что нам с тобой теперь по пути, щенок.

Я проследил за его кивком. У подножия скального выступа стояла крытая телега с кожаным тентом, потрёпанная, но крепкая на вид. Рядом переминалась с ноги на ногу коренастая кобыла неопределённого бурого цвета, дышащая паром в морозном воздухе.

— Знаю, что ты сейчас слаб, как котёнок, — продолжал Брок, идя к повозке. — Бежать не можешь, драться толком не можешь. К тому же, — мужик кивнул на Ульфа, который топтался рядом, — тащишь за собой этого тугодума…

— Не называй его так.

Голос вырвался сам, звенящий сталью. Брок остановился и обернулся — брови охотника поползли вверх.

— Чего?

— Не называй его так, — повторил я. — Ни «тугодумом», ни «дурачком». Его зовут Ульф — он мой молотобоец и друг.

Тишина повисла между нами, натянутая, как тетива. Сам не ожидал от себя такой твёрдости — тело было слабым, каналы пустыми, но внутри вспыхнула простая человеческая ярость. Ульф не балласт, а семья.

Брок смерил меня долгим взглядом, и в глазах мелькнуло удивление, будто увидел впервые.

— Ишь ты, — хмыкнул наконец. — Защитничек нашёлся. — Пожал плечами. — Ладно, плевать мне, молотобоец так молотобоец — лезьте в повозку, время не ждёт.

Мы подошли к телеге, вблизи та выглядела ещё более потрёпанной — на бортах царапины от когтей (старые, не от недавней битвы), колёса обмотаны тряпками для лучшего сцепления со снегом. Внутри, под кожаным тентом, виднелось сено для тепла, пара одеял из грубой шерсти и мешки с припасами.

Кобыла фыркнула, когда я подошёл ближе. Она немолода — морда в седых волосках, но глаза смотрели спокойно, без страха. Рабочая лошадка, привыкшая к долгим переходам.

— Лошадью управлять умеешь? — бросил Брок через плечо, забираясь на облучок.

Вспомнил деда в деревне, летние каникулы, запах сена и навоза. Старенький мерин по кличке Орлёнок, вожжи в мозолистых мальчишеских ладонях.

— Было дело, — ответил я.

Брок прищурился:

— Это когда ж?

— Неважно.

Охотник хмыкнул, но не стал допытываться.

— Терпеть не могу с лошадьми возиться, — буркнул мужик, устраиваясь на облучке. — Так что по пути меняться будем. Я сейчас поведу, потом ты. Лошадь не загнать, кормить как следует. Понял?

— Понял.

— И вот ещё что… — Брок обернулся, и голос стал серьёзнее. — Знаешь, что Йорн про тебя говорил-то? Это ещё одна причина, почему везу тебя.

Я замер, стоя одной ногой уже на подножке повозки.

— Что?

Брок отвернулся, делая вид, что поправляет вожжи.

— «Этот щенок станет сильнее отца. И мудрее». Так говорил, а потом ты выковал тот клинок, и Йорн им тварь завалил.

Пауза. Тихий снег падал на нас.

— Так что не переживай, пацан, — продолжил Брок, всё ещё не оборачиваясь. — Доставлю тебя до места целым, здоровым и с деньгами. И этого… молотобойца твоего.

Не знал, что сказать — горло сжалось. Йорн говорил обо мне, верил в меня, даже когда я сам не верил.

— Залезай давай, — буркнул охотник. — Нечего на морозе торчать.

Забрался в повозку, Ульф влез следом, устраиваясь на сене — огромный, тёплый и надёжный, как гора. Присутствие детины успокаивало.

Брок щёлкнул вожжами, и кобыла тронулась, медленно прокладывая путь сквозь снежную целину. Мы двинулись вдоль восточной стены на юг.

Чёрная стена тянулась справа, величественная и мрачная, припорошенная снегом. На башнях мелькали редкие огоньки факелов: стража несла службу даже в эту ночь. Тени двигались на зубцах, но никто не смотрел вниз, в снежную мглу, где маленькая повозка медленно пробиралась вдоль подножия.

Мы ехали молча. Скрип полозьев, фырканье лошади, вой ветра — вот и все звуки. Ульф укутался в одеяло и, кажется, задремал, привалившись к борту. Я сидел, глядя в щель тента, отслеживая маршрут.

Мы стали беглецами. Каждый звук казался предвестником тревоги, каждая тень на стене — потенциальным патрулём. Я не мог расслабиться и закрыть глаза, хотя усталость давила на веки свинцовым грузом.

— Сейчас будет вонять ещё сильнее, — бросил Брок, не оборачиваясь. — Так, что блевать захочется. Тварь эта… часть сожгли, да толку мало. Гниёт, стерва. Держите тряпки у рожи.

Запах стал гуще и навязчивее, а потом ударил в нос тошнотворной волной, от которой глаза тут же заслезились. Гниющее мясо и болотная тина, что-то химическое, едкое — Скверна разлагалась, отравляя воздух своим существованием.

Ульф открыл глаза, закрыв лицо руками.

— Плохо пахнет, — пробормотал паренек. — Очень плохо.

Я прижал рукав тулупа к носу, но это помогало слабо. Запах просачивался сквозь ткань, оседал на языке, пропитывал одежду.

А потом увидел Мать Глубин.

Или то, что от неё осталось.

Она лежала перед южной стеной — гора плоти высотой с трёхэтажный дом. В темноте казалась ещё больше: чёрная масса на фоне белого снега, уродливый холм, выросший там, где ему не место. Форма была аморфной и оплывшей, как тесто, которое забыли в тепле. Щупальца раскинулись во все стороны, вмёрзшие в землю, словно корни гигантского дерева. Некоторые были толщиной с бревно, другие тонкие, как верёвки, но все одинаково мёртвые и неподвижные.

Там, где тушу жгли, виднелась обугленная корка, чёрная и блестящая от жира. Там, где огонь не дотянулся, плоть оставалась тёмно-багровой, покрытой трещинами, из них сочилась чёрная маслянистая жижа — «Чёрная Гниль», отравляющая колодцы и убивающая людей в Нижнем Городе.

В центре туши зияла рана — оплавленный кратер с рваными краями, будто там взорвалась бомба. Это было место, куда Йорн нанёс последний удар. Вокруг монстра кольцо мёртвой земли. Снег растаял, обнажив чёрную грязь, покрытую ледяной коркой. На туше сидели огромные вороны, размером с курицу, с чёрным оперением и красными глазками. Просто сидели, как часовые, охраняя труп, который не решались есть.

Ветер стих, когда мы приблизились. Мир затаил дыхание рядом с трупом очень большой твари. Брок вёл повозку широкой дугой, держась на расстоянии не меньше ста метров. Кобыла нервничала, пыталась свернуть, но охотник удерживал её грубыми командами и натянутыми вожжами.

Я смотрел на тушу, не в силах отвести глаз. Вот то, ради чего погибли сотни людей, ради чего Барон Ульрих отдал жизнь, ради чего Йорн прыгнул в пасть тьмы с моим клинком в руках. Гора гниющего мяса.

Сколько сил вложил в «Кирин» — бессонные ночи, сожжённые нервы, предел возможностей, сколько ещё в «Рассеивающего Тьму», в накопление коллективной воли, в последний безумный рывок. А теперь… теперь я просто проезжаю мимо, как турист мимо памятника на обочине.

«Здесь была битва и погибли герои. А вот и я — удираю в ночи, как крыса с тонущего корабля».

В чём был смысл?

В победе? Победа — это труп монстра и труп Барона. Это Йорн, пропавший в ослепительной вспышке, Гуннар в цепях, которого я бросил, потому что не мог спасти. Или смысл в том, что Ульф сидит рядом, живой и тёплый? Что где-то на юге есть море и кузня, которая ещё только снится?

Не знаю.

Может, смысла и нет — может, мы просто делаем, что можем, и надеемся, что этого хватит.

Туша медленно отползала назад, скрываясь в снежной мгле. Запах слабел, ветер сменился, принося свежий морозный воздух с юга. Вороны остались на своём посту, провожая нас красными глазами.

Я отвернулся.

Попрощался молча с Йорном, с Бароном, с той частью себя, которая осталась на стене Чёрного Замка. С «Кирином», застрявшим в ядре мёртвого бога, с «Рассеивающим Тьму», исчезнувшим вместе с охотником в белой вспышке. Вперёд, только вперёд.

— Ну что, щенок, — голос Брока вырвал из раздумий, — какие планы-то?

Туша Матери Глубин осталась позади — чёрное пятно на белом снегу, постепенно растворяющееся в ночной мгле. Запах слабел с каждым метром, уступая место свежему морозному воздуху.

Впереди расстилалась бескрайняя равнина, присыпанная свежим снегом — бесконечное полотно, уходящее к горизонту. Брок щёлкнул вожжами, ускоряя кобылу.