Мой муж отец чужого ребёнка (СИ), стр. 49
Парень провёл ладонью по глянцевому снимку, горько усмехнулся углом рта:
— Нашёл наши детские карточки. Вот мы с отцом на лодочной станции, мне четыре года. Он держит меня за руку, смеётся. Смотрю на его лицо и думаю: неужели этот человек действительно любил меня тогда? Или притворялся с самого начала?
Сергей опустился на корточки рядом с парнем, положил широкую ладонь ему на колено:
— Любил, Егор. Детей не умеют любить притворно. Он был слаб перед своими пороками, боялся матери, врал женщинам. Твоя вина в этом нулевая. Сохрани светлые кадры, остальное оставь времени.
Егор посмотрел на тренера, помолчал несколько секунд, потом захлопнул альбом:
— Ты прав, дядь Серёж. Гниль надо сжигать, память беречь. Пойду лягу. Завтра в восемь утра на стройплощадке набережной заливка десятой секции парапета.
— Ложись, строитель, — улыбнулся Сергей, поднимаясь с пола. — Завтра приеду проверить толщину бетонного слоя.
Сын ушёл в свою комнату. Мы вернулись в спальню. В комнате пахло ночным воздухом и спокойствием. Я легла на плечо Сергея, закрыла глаза, погружаясь в глубокий, целительный сон.
Утро началось со звонкого смеха Полины.
Дочь кружилась по просторной гостиной в новом небесно-голубом платье, держа в руках белые атласные туфельки:
— Мамочка, просыпайся! Тётя Марина приехала! Привезла свадебный торт с белыми лебедями!
Я вышла на кухню, щурясь от яркого солнца.
За круглым столом сидела Марина в строгом светлом жакете, бережно вынимая из картонной коробки высокий двухъярусный торт, украшенный свежими ягодами малины:
— Доброе утро, невеста. Садись пить кофе, через два часа машина к загсу подъедет.
Артём и Егор стояли у окна в одинаковых строгих тёмно-синих костюмах с галстуками. Парни выглядели взрослыми, статными молодыми мужчинами.
Егор подошёл ко мне, поцеловал в щёку:
— Мам, ты у нас самая красивая. Платье висит на вешалке в гардеробной, Ирина всё отгладила.
Ирина влетела на кухню, пахнущая дорогими духами, в ярком терракотовом комбинезоне, хлопнула в ладоши:
— Так, семейство, прекращаем сантименты! Невесте красить ресницы, жениху завязывать галстук! Через сорок минут выезжаем!
Сергей вышел из ванной, чисто выбритый, в белоснежной сорочке, пахнущий сандалом и морозной мятой. Его серо-голубые глаза сияли таким тёплым, собственническим огнём, что у меня перехватило дыхание.
Он подошёл ко мне вплотную, взял мои пальцы, поднёс к губам:
— Готова стать Громовой, Анна Сергеевна?
— Готова, Сергей Николаевич, — улыбнулась я, глядя в его родное лицо.
В малом зале центрального загса звучал тихий вальс Шопена.
Через высокие стрельчатые окна лился золотой свет. Никаких толп чиновников, никаких фальшивых речей. Вокруг стояли только самые близкие: Егор, державший за руку маленькую Полину, Артём рядом с улыбающейся Мариной, сияющая Ирина и седовласый директор лицея Павел Андреевич с букетом белых роз.
Женщина-регистратор в строгом синем костюме раскрыла актовую книгу:
— Согласны ли вы, Сергей Николаевич Громов, взять в законные жёны Анну Сергеевну Крылову?
— Согласен, — твердо, звонко произнёс Сергей, глядя мне прямо в глаза.
— Согласны ли вы, Анна Сергеевна?
— Согласна, — выдохнула я, ощущая, как с плеч спадает последняя тень многолетней тяжести.
— Объявляю вас мужем и женой. Обменяйтесь кольцами.
Сергей надел мне на палец гладкое кольцо из белого золота рядом с сапфиром. Я надела простое широкое кольцо на его сильный мозолистый палец.
Он притянул меня к себе за талию, накрыв мои губы глубоким, властным, долгим поцелуем под аплодисменты детей.
Вечером праздничный стол накрыли в загородном доме у речного порта.
В просторной гостиной потрескивали дрова в камине. На дубовом столе стояли хрустальные бокалы, запечённый речной судак с травами, домашние пироги Марины, графины с вишнёвой наливкой.
Егор поднялся со своего места, поднял бокал:
— Хочу сказать тост. За маму. Ты выдержала всё, мам. Защитила нас, не дала сломаться. И за дядю Серёжу. Ты научил нас с Тёмой держать удар по-мужски. Горжусь называть тебя отцом.
Сергей сглотнул ком в горле, встал, крепко обнял парня за плечи. Глаза тренера блеснули влагой:
— Спасибо, сынок. Вы моя семья.
Артём поднял бокал следом:
— Наша мастерская в порту сегодня приняла первый заказ. Мужики с рыбзавода пригнали три грузовика на переборку коробок передач. Мы с Егором справимся. За нашу общую фамилию!
Полина звенела бокалом с яблочным соком:
— А я продала первую картину на городской выставке! Городской музей купил натюрморт с рябиной! Мы купим маме новый письменный стол из светлого дуба!
Марина плакала тихими счастливыми слезами, прижимая ладонь к груди:
— Спасибо вам, родные мои. За то, что приняли нас. За то, что живём в мире.
Павел Андреевич поднял бокал с наливкой, поправил очки:
— Анна Сергеевна, лицей гордится вами. Городской методический центр под вашим руководством занял первое место в области. Вы прекрасный педагог и великая женщина.
Мы праздновали до позднего вечера. Звучали песни под старую гитару Сергея, мальчишки наперебой рассказывали о станках, Полина показывала наброски будущих картин.
Около полуночи гости разошлись по комнатам. Марина увела уставшую Полину в спальню на втором этаже, мальчишки ушли в пристроенный гараж настраивать подсветку вывески.
Мы с Сергеем вышли на деревянную террасу, выходящую к реке.
Морозный воздух был чистым, прозрачным. Снег искрился под серебряным светом огромной луны. Внизу чернела величавая гладь реки, по которой медленно плыли редкие льдины. Вдали мерцали золотые огни новой центральной набережной — набережной, достроенной честными руками наших сыновей.
Сергей подошёл ко мне сзади, накинул на мои плечи свою тёплую овчинную куртку, обнял за талию, прижав спиной к своему широкому торсу:
— Замёрзла, жена моя?
— Мне тепло, Сергей, — я повернулась в кольце его сильных рук, запрокинула голову, глядя в его любимое лицо. — Мне спокойно.
— Ты счастлива, Аня?
— Счастлива, — ответила я, проводя пальцами по его светлым вихрам. — По-настоящему счастлива. Двадцать лет я жила в чужом сценарии, в чужом страхе. Теперь я дома.
Сергей опустил голову, его губы коснулись моих губ — бережно, глубоко, с бесконечной мужской нежностью, переходящей в жаркую, уверенную страсть.
Он подхватил меня на руки, понёс внутрь дома, в тёплую спальню с распахнутыми шторами, выходящими на речной простор.
Дверь закрылась, отрезая холодный ветер.
Сергей опустил меня на широкую деревянную постель, пахнущую сосновой смолой и чистым льном. Его пальцы расстегнули пуговицы моего свадебного платья, ткань заструилась по бёдрам, падая на пушистый ковёр.
Он сбросил рубашку, обнажая мощный рельефный торс, накрыл моё обнажённое тело своим горячим мускулистым весом. От него исходила чистая, первобытная сила защитника, хозяина, любимого мужа.
Его губы жадно целовали мою шею, плечи, спускались к груди, заставляя соски затвердевать под горячим языком. Я выгибалась под ним, запуская пальцы в его широкую мускулистую спину, царапая лопатки, простонав от переполняющего тело блаженства.
— Анна… жизнь моя… — шептал он хрипло в полумраке комнаты. — Навсегда моя.
— Твоя, Сергей… только твоя… — выдохнула я, раздвигая бёдра навстречу его силе.
Он вошёл в меня одним глубоким, сокрушительным движением, заполнив до самого дна.
Постель мерно скрипела в такт его властным, мощным толчкам. Мы двигались в едином ритме, сплетаясь телами и душами, сжигая последние крохи прошлого в огне великой, выстраданной любви. Разрядка накрыла нас ослепительной волной восторга, заставив сжаться в судорожном экстазе. Сергей зарычал мне в шею, содрогаясь от мощных толчков излияния, я прижалась к его мокрой груди, умирая от счастья в его объятиях.
Спустя час мы лежали под тяжёлым пуховым одеялом.