Мой муж отец чужого ребёнка (СИ), стр. 34

— Ты со мной, Аня?

— С тобой… — выдохнула я, впиваясь ногтями в его мускулистые лопатки. — Только с тобой.

Он начал двигаться — размеренно, мощно, с неумолимой мужской силой, вбивая меня в матрас с каждым толчком. Я теряла рассудок, захлебываясь собственными стонами, прижимаясь к нему всем телом, отвечая на каждое движение с неистовой, отчаянной страстью женщины, вернувшейся из мертвых. Мир сузился до стука наших тел, горячего мужского дыхания у моей шеи и пульсирующей, ослепительной вспышки внизу живота.

Мы взлетели на пик вместе. Сергей глухо зарычал сквозь зубы, вжимая меня в диван последним, глубоким толчком, его тело задрожало крупной дрожью разрядки. Я закричала ему в ключицу, сжимая его спину, умирая и возрождаясь в этом спасительном огне.

Спустя час мы лежали в полумраке под тяжелым пледом.

Моя голова покоилась на мускулистом плече Сергея, его пальцы медленно перебирали пряди моих каштановых волос. В груди разлилась незнакомая, хрустальная тишина. Эмоциональное дно осталось позади. Я выжила.

Вдруг в тишине прихожей раздался резкий, металлический скрежет.

Словно кто-то снизу попытался провернуть отмычку в замочной скважине входной двери.

Сергей мгновенно напрягся, бесшумно соскользнул с дивана на пол, натягивая брюки:

— Лежи.

Он взял тяжелый металлический фонарь с тумбочки, шагнул в темный коридор.

Я накинула халат, пошла следом на цыпочках.

У двери никого не было. Но сквозь щель между порогом и полом торчал краешек белого конверта.

Сергей поднял послание, разорвал край, достал сложенный бланк.

На гербовой бумаге стоял штамп городского бюро судебно-медицинской экспертизы.

Там было заключение:«В тканях покойного Крылова Дмитрия Владимировича обнаружены следы синтетического токсина курареподобного действия. Смерть наступила в результате криминального отравления в палате реанимации».

Глава 25. Признание Сергея

Белый бланк со штампом экспертизы выскользнул из пальцев Сергея, упав на темный линолеум прихожей.

Я опустилась на колени, вглядываясь в четкие типографские строки: синтетический токсин, паралич дыхательного центра, насильственная смерть.

— Это вброс, Аня, — глухо произнес Сергей, поднимая меня за локти. Его ладони были жесткими, теплыми, возвращающими способность дышать. — Очередная провокация Елены. Пытается стравить нас, затянуть следствие, сорвать оформление наследства.

— Этот бланк настоящий, Сергей, — мой голос сорвался на сухой хрип. — На бланке стоит подпись заведующего токсикологией областного бюро. Ты понимаешь? Дмитрия убили в палате. После нашего ухода.

— Стой здесь, — Сергей подошел к замку, проверил ригели, повернул верхнюю задвижку до упора. — Никаких панических звонков. Утром поедем к Вадиму. Документ отдадим на проверку.

Мы вернулись в полумрак гостиной. Спать было невозможно. Тишина давила на виски чугунным прессом.

В семь утра я стояла у окна детской больницы. Снег за стеклом кружился мелкими хлопьями, оседая на ветках старых лип. Доктор в круглых очках вышел в коридор приемного покоя, устало потер переносицу:

— Температура упала до тридцати семи и двух. Интоксикацию сняли, хрипы стали мягче. Девочка проснулась, выпила морс. Зайдите на пять минут.

Полина лежала на высокой койке, бледная, с темными кругами под глазами, но взгляд ее посветлел. Увидев меня, дочь попыталась приподняться:

— Мамочка… ты пришла.

Я опустилась на край матраса, прижала ее худенькое горячее плечо к своей груди, целуя светлые вихры:

— Пришла, милая. Всё хорошо. Врач говорит, кризис миновал.

— Папа… мне снился папа, — прошептала девочка, пряча лицо в складках моей шерстяной кофты. — Он стоял в конце коридора, звал меня. А потом дядя Серёжа заслонил меня спиной, папа растаял.

Сердце кольнуло острой, щемящей болью:

— Папа ушел навсегда, Поля. Больше никто не причинит нам вреда. Скоро поедем домой.

— Дядя Серёжа приедет за нами?

— Приедет, родная. Обязательно приедет.

Через два часа мы сидели в кабинете Вадима Сомова. Юрист вертел в руках заключение экспертизы, прищурив цепкие карие глаза:

— Документ подлинный, Анна Сергеевна. Но вот происхождение утечки… Бумагу выкрали из закрытой базы следственного комитета ночью. Кто мог подбросить вам этот лист?

— Елена, — подал голос Сергей, сидевший на краю кожаного дивана. — Она угрожала уничтожить Аню на похоронах.

— Исключено, — покачал головой юрист. — Елене Александровне возбуждение уголовного дела об умышленном убийстве невыгодно. Смерть Дмитрия открыла ей прямой доступ к счетам, если бы не наш иск. Если начнется расследование убийства — все активы покойного заморозят на неопределенный срок. Ни одна сделка не пройдет.

— Тогда кто? — спросила я, сжимая ремешок сумочки.

— Тот, кому выгодно отвлечь ваше внимание от главного наследственного куска, — Вадим развернул монитор, постучал ногтем по таблице. — Сегодня утром открылось наследственное дело. Кроме квартиры на набережной и фирмы всплыл закрытый трастовый фонд в Швейцарии. Пятьсот тысяч долларов. Выгодоприобретатель — Крылов Егор Дмитриевич.

У меня перехватило дыхание:

— Егор?

— Именно. Дмитрий оформил этот фонд пять лет назад, когда начинал аферу с набережной. Чувствовал, что ходит по лезвию бритвы. Фонд становится доступным сыну в день совершеннолетия. Если Егор погибнет или откажется от прав — деньги переходят фонду «Ветеран строительства», учрежденному… угадайте кем?

— Ольгой Петровной, — выдохнула я.

— Бинго, — юрист захлопнул папку. — Старуха знала про яд. Либо знала, либо сама принесла сыну пузырек под видом сердечных капель. Ей нужны были эти полмиллиона долларов. Смерть Дмитрия открывала путь к закрытым счетам.

Холодный пот прошиб спину. Родная мать. Женщина, учившая меня семейным ценностям, пожертвовала сыном ради валютного счета.

Мы вышли из юридической конторы на морозный воздух. Метель стихла, город блестел белым глянцем.

— Поехали в парк, — тихо сказал Сергей, беря меня за руку. Его пальцы сплелись с моими крепко, уверенно.

— Мне нужно готовиться к урокам, Сергей. Завтра методический совет.

— Уроки подождут сорок минут. Тебе нужен воздух, Аня. Поехали.

Старая липовая аллея городского парка утопала в сугробах. Мы шли медленно по узкой расчищенной дорожке. Снег мягко скрипел под подошвами. Вокруг царила прозрачная, хрустальная тишина, нарушаемая лишь редким чириканьем воробьев на ветках.

Сергей остановился у старой чугунной беседки, повернулся ко мне. Ветер трепал его светлые пряди, на щеках играл здоровый морозный румянец. Он расстегнул верхнюю пуговицу своего пальто, достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги:

— Посмотри.

Я взяла лист. Это было заявление об увольнении из лицея по собственному желанию, подписанное директором, с открытой датой.

— Что это значит, Сергей? — я подняла на него растерянные глаза.

— Это значит, что я больше не твой коллега, Анна Сергеевна, — он шагнул вплотную, сократив расстояние между нашими телами. Его руки легли мне на талию, прижимая сквозь плотное зимнее пальто. — Я подал документы на должность старшего тренера юношеской сборной области по волейболу. База в десяти минутах от твоего дома.

— Зачем? Ты любил школу.

— Я любил тебя, Аня, — произнес он низким, густым басом, от которого внутри все задрожало сладкой дрожью. — В школе я был связан дурацкой субординацией, сплетнями завучей, косыми взглядами учительской. Я три года давил в себе это чувство, смотрел, как ты увядаешь рядом с этим напыщенным индюком. Теперь всё. Кончились прятки.

Он поднял руку, коснулся кончиками пальцев моей щеки, огладил скулу, опустился к подбородку. Его ладонь была горячей, шершавой от спортивных снарядов, пахнущей морозным ветром и кедровым деревом:

— Я люблю тебя. Слышишь? Люблю каждую твою морщинку у глаз, твою строгую учительскую интонацию, твой запах. Я хочу просыпаться рядом с тобой каждое утро. Хочу готовить тебе кофе, встречать из лицея, чинить полки в твоем доме. Хочу быть отцом твоим детям, если они позволят.