Мой муж отец чужого ребёнка (СИ), стр. 32

Он не стал ждать. Его губы накрыли мой рот властным, требовательным поцелуем, сметая последние остатки учительской сдержанности.

Сергей целовал глубоко, голодно, с накопившейся за три года молчаливого обожания страстью. Его язык властно проник внутрь, заставляя меня глухо застонать ему в шею, прогибаясь навстречу его телу. Мужские ладони скользнули под край шерстяной кофты, обжигая голую кожу талии мозолистыми пальцами. Пальцы сжались на моих ребрах, поднимаясь выше, оглаживая спину, выбивая из легких воздух.

Я вцепилась ногтями в плотную ткань его рубашки на лопатках, притягивая его ближе, ближе, растворяясь в этом спасительном пожаре. Двадцать лет холода, унизительной лжи и пустоты сгорели за считанные секунды. Тело звенело натянутой струной, требуя его тяжести, его запаха, его твердых рук.

Сергей оторвался от моих губ, шумно втянул воздух сквозь зубы, глядя на меня потемневшими от желания глазами:

— Я хочу тебя, Аня. С ума схожу, как хочу.

— Сергей… дети за стеной, — прошептала я, чувствуя, как дрожат колени от животного влечения к этому мужчине.

Он усмехнулся, уткнулся губами в пульсирующую вену на моей шее, осыпая кожу горячими поцелуями:

— Знаю. Я подожду. Сколько скажешь, столько буду ждать. Но сегодня ночью я останусь на этом диване. Чтобы слышать твое дыхание.

— Оставайся, — выдохнула я, зарываясь пальцами в его светлые густые волосы.

Мы стояли в темноте комнаты, прижавшись друг к другу, слушая стук двух сердец, бьющихся в едином ритме.

Спустя час за круглым столом кухни собрались все. Я налила детям горячий бульон, нарезала свежий хлеб. Полина улыбалась, рассказывая брату про новый рисунок, Егор спокойно листал конспект по физике. В доме поселился мир — тихий, прочный, настоящий.

Сергей сидел во главе стола, пил чай с мятой, переглядываясь со мной долгими, говорящими взглядами, от которых щёки заливал сладкий румянец.

В кармане моей юбки мягко завибрировал телефон.

Пришло уведомление из городского управления образования:«Анна Сергеевна Крылова, ваша кандидатура утверждена на должность руководителя окружного методического объединения учителей словесности. Приказ вступает в силу с завтрашнего дня».

Я показала экран Сергею.

Он прочитал, поднял на меня сияющие глаза, сжал мою ладонь под столом, сплетая свои пальцы с моими:

— Горжусь тобой, Анна Сергеевна. Ты победила на всех фронтах.

Вдруг в прихожей раздался тихий, несмелый шорох.

Словно кто-то подошел к входной двери с той стороны площадки и осторожно положил ладонь на стальное полотно.

Егор замер с ложкой в руке, повернул голову к коридору:

— Мам? Кто там может быть в девять вечера?

Сергей медленно отпустил мою руку, поднялся со стула, лицо его снова стало собранным:

— Сидите. Я проверю.

Он бесшумно шагнул в темную прихожую, посмотрел в дверной глазок.

За дверью на коврике лежала тонкая картонная папка, перевязанная бечевкой. На лестничной площадке никого не было, только снизу доносились торопливые шаги удаляющегося человека.

Сергей открыл замок, поднял папку, вернулся на кухню, развязал узел.

Внутри лежали рукописные дневники Дмитрия, исписанные его мелким почерком за последние пятнадцать лет, и флеш-карта с надписью маркером:«Вся правда для Анны» .

Сверху лежала короткая записка, написанная дрожащей женской рукой:«Анна, вы победили в суде. Но вы не знаете главного секрета Димы. Прочитайте тетрадь номер три. Елена».

Глава 24. Эмоциональное дно

Записка с именем Елены затрепетала в моих пальцах, коснувшись края стола.

Сергей опустил картонную папку на свободный край клеенки, осторожно отодвинув чашку с остывшим чаем. Его брови сдвинулись к переносице, пальцы легли на узел бечевки:

— Не читай на ночь глядя, Аня. Эта девица пытается укусить тебя из могилы твоего мужа.

— Прочитаю, — глухо отозвалась я, глядя на пожелтевший корешок тетради в коленкоровом переплете с выдавленной цифрой три. — Она отдала это не просто так.

Егор поднялся со стула, заглянул через плечо физрука:

— Что там, дядь Серёж? Опять махинации с налогами?

— Иди спать, Егор, — мягко приказал Сергей, повернув голову к подростку. Взгляд его оставался твердым, не допускающим споров. — Мать за день вымоталась. Завтра разберемся.

Сын помедлил, сжал губы, бросил тревожный взгляд на меня и молча вышел из кухни, притворив за собой дверь.

Мы остались вдвоем под тусклым светом абажура. Сергей подошел сзади, опустил горячие тяжелые ладони мне на плечи, стал медленно разминать одеревеневшие мышцы. Его пальцы надавливали сильно, уверенно, разгоняя застоявшуюся боль:

— Ты дрожишь вся. Ложись. Я сам просмотрю записи.

— Нет, Сергей. Моя жизнь, мои ошибки. Я должна знать, с кем делила постель двадцать лет.

Я потянула тетрадь к себе, раскрыла наугад плотные линованные страницы.

Мелкий, бисерный почерк Дмитрия покрывал бумагу ровными строками. Чернила местами выцвели, местами расплылись от высохших капель:

«Ольга настояла на свадьбе. Анна податлива, тиха, слушает каждое слово открыв рот. Отец подписал акт приемки моста через протоку на следующий день после нашей помолвки. Сделка состоялась. Я получил генподряд, она — кольцо на палец. Смешно смотреть, как эта дурочка печет мне сырники и заглядывает в глаза. Ей кажется, это любовь. Пусть тешится. Женщина должна быть удобной ширмой, пока настоящая жизнь кипит в другом месте».

Дыхание перехватило. В горле встал сухой колючий ком.

Страницы зашуршали под пальцами, переворачиваясь дальше:

«Полина родилась слабой. Анна провела в палате интенсивной терапии два месяца, рыдала в трубку. Я соврал про аварию на коллекторе, отключил телефон и уехал к Марине в порт. Мы пили вино на веранде, пока в городской больнице кололи антибиотики моей законной дочери. Никакого раскаяния. Мой истинный наследник — Артём. Егор слишком мягок, пошел породой в профессорскую родню, толку из него не выйдет. Анна раздражает своей вечной моралью. Смотрит на меня глазами святой мученицы. Хочется ударить по столу и приказать закрыть рот».

Сергей резко перехватил мою руку, захлопнул тетрадь, сжав пальцы на плотной обложке:

— Хватит. Довольно этой грязи.

Я подняла на него сухие, воспаленные глаза. Слез не было. Внутри все выгорело, оставив лишь серый, холодный пепел:

— Он никогда меня не любил, Сергей. С самого первого дня. Наша свадьба была взяткой за мост. Понимаешь? Мой покойный отец обменял меня на бетонные перекрытия.

— Твой отец мог не знать истинных мотивов этой твари, — Сергей шагнул ближе, опустился на колени передо мной, заглядывая снизу вверх прямо в лицо. Его широкие ладони накрыли мои колени, прижимая сквозь тонкую шерсть юбки, передавая живое, плотное тепло. — Перестань копаться в помоях мертвеца. Дмитрий был моральным уродом. Ты — живая, чистая, настоящая. Ты вырастила прекрасных детей.

— Я была слепой дурой двадцать лет, — прошептала я, чувствуя, как подбородок начинает мелко подрагивать. — Двадцать лет прислуживала человеку, презиравшему меня за спиной.

— Ты верила в семью, Аня, — он сжал мои колени крепче, поднялся, потянул меня за руки вверх, заставляя встать со стула. — Это не глупость. Это благородство. А он подох один, в казенной реанимации, проклятый собственными сыновьями.

Сергей притянул меня к своей широкой груди, сомкнув руки на моей талии. Его подбородок уперся мне в макушку, тяжелое дыхание опаляло висок. От него пахло морозным ветром, сосновой хвоей и сухим теплом. Я уткнулась лицом в жесткую шерсть свитера, слушая ровный, сильный стук сердца.

Вдруг из детской донесся надрывный, хриплый кашель.

Я вздрогнула, вырвалась из объятий Сергея, бросилась по темному коридору.

Полина металась на узкой кровати, сбросив одеяло на пол. Лицо девочки пылало багровым жаром, светлые пряди прилипли к взмокшему лбу. Тонкие губы потрескались, дыхание вырывалось из груди со свистом и клекотом: