Мир наизнанку 2 (СИ), стр. 47

Ага. Значит, Иши здесь уже наряжали. Для фотосессии, конечно. Не для ремонта гаража же.

Она приложила сантиметр к плечам, посмотрела в тетрадь. Потом перемерила.

Вынула изо рта булавки. Все восемь разом, как фокусница.

— Три сантиметра, — сказала она.

— Что три сантиметра?

— Плечи. Плюс три сантиметра с весны. Из них два нарастил — за последний месяц, чувствуется свежая мышца, ещё не села. — Она посмотрела на меня поверх очков. — У мальчиков в восемнадцать плечи не растут. У них растёт талия, если есть много сладкого. Чем ты занимаешься, мальчик?

— Жму.

— Что жмёшь?

— Штангу.

Окада помолчала. Потом снова сунула булавки в рот. Все восемь. Веером.

— До свадьбы перестань. Неделя осталась. Накачаешь ещё сантиметр — пиджак переделывать придётся.

— Тогда шейте больше.

Булавки у неё во рту разъехались, как усики у кошки. Улыбнулась?

— Сорок лет, — сказала Окада, — сорок лет ко мне ходят мальчики и просят ужать. Талию, бёдра, рукава, чтобы запястье казалось тоньше. А «шейте больше» мне говорили только дважды. Первый раз — беременная судья Верховного суда. Второй — вот ты сказал.

Заебись. В одном ряду с беременной судьёй. Не знаю, что это значит, но звучит как повышение.

Она промерила всё. Быстро, чётко, не дотрагиваясь до меня ничем, кроме ленты. Шею, грудь, руки, пояс. Диктовала сама себе, записывала карандашом. Потом сняла с вешалки пиджак.

Тёмно-серый. Чуть ли не чёрный, но когда на него падал свет, в ткани проступало серо-голубое. Как вода в реке зимой. Примерно как платье Рэйки. Пока весь в белых намёточных стежках, один рукав ещё толком не пришит.

Окада подняла его, собираясь помочь мне надеть.

Кончики пальцев охладило. Совсем чуть. Как напоминание.

Да ты, Феминисука, издеваешься⁈ Даже пиджак? Пиджак, блядь. Мне предлагают пиджак надеть, не всю оставшуюся жизнь содержать!

— Я сам.

Забрал его у портнихи.

Она посмотрела на меня поверх очков.

— Сам он, — прокряхтела она. — Надевай сам. Только наметки мне не сбей. Собьёшь — будешь сам и переметать.

— Понял.

Надевал осторожно. Сначала один рукав, потом второй. Поправил на плечах, немного повернулся. Вроде сойдёт. Вообще, с непривычки всё кажется чужим. Как бронежилет, который с другого человека снял: сначала мешает, потом устроишь поудобнее — вроде носить можно, даже удобно.

Пальцы потеплели.

Я посмотрел в зеркало.

Пиджак ещё не дошит, на рукаве нитки торчат. А всё равно хорошо.

Повернулся боком, потом обратно. Плечи в нём выглядели шире, спину хотелось держать прямо. Даже лицо вроде другое стало. Не смазливый парень среди единорогов и не Сасукэ, которого я из себя перед камерой изображал.

Просто я. В костюме.

И выгляжу взрослым.

Надо же.

Я реально будто повзрослел.

Как же одежда меняет людей.

— Ишу-у-уня…

Из-за ширмы появилась папашина голова. Следом телефон. Он уже снимал.

Глаза у него блестели.

Ну всё. Сейчас начнётся.

— Пап, сюда же нельзя.

— Я отец, мне можно! — Щёлк. Щёлк-щёлк-щёлк. — Ишуня, ты… ты такой…

Щёлкнул ещё. Потом опустил телефон, чтобы разглядеть меня без экрана.

— Совсем уже большой… — Губы задрожали. — Жалко, мама не видит. — И прижал к лицу тот самый лоскут кремового шёлка.

Я стоял в пиджаке, боялся пошевелиться, чтобы намётку не порвать, и не знал, что ему сказать.

С Аканэ разобрался. Условия выторговал, по щеке её ещё умудрился похлопать. А здесь человек плачет, потому что сын вырос, и у меня ни одной подходящей мысли.

Он мне блины в виде зайцев делает. Лоб проверяет по десять раз. На свадьбе свидетелем видеть хочет.

И не знает, что его настоящий Иши…

Ладно.

Не сейчас, Петруха.

Положил отцу руку на плечо.

— Пап, ну ты чего. Всё хорошо. Просто пиджак примеряю.

— Не просто пиджак. — Он шмыгнул носом, убрал шёлк от лица. — Ты в нём на моей свадьбе будешь. Моим свидетелем.

Я сжал его плечо. Больше ничего не придумал. Просто похлопал, мол, держись.

Из-за соседней ширмы показалась помощница Окады. Молоденькая, в таких же чёрных нарукавниках.

— Сато-сама, ваш свадебный наряд готов к примерке. Пройдёмте в большой зал.

Папаша сразу поднял голову.

— Уже?

— Да. И фату сделали длиннее, как вы просили.

Фату.

Папане.

Батя Кабан, если ты оттуда смотришь — не смотри. Просто отвернись и подумай о чём-нибудь хорошем. О водонапорной башне например.

Отец торопливо вытер глаза.

— Иду! Иду-иду-иду! Ишуня, сыночек, подержи! — Сунул мне лоскут. С мокрым пятном от слёз. — Это на платок! Приложи к платью Рэйки-сан, пусть Окада-сенсей посмотрит, подходит ли цвет! Я быстренько!

И исчез за ширмой с такой скоростью, что я даже ответить не успел.

Остался стоять с мокрым шёлком в руках.

Окада посмотрела на лоскут, потом на меня.

— Иди.

— Куда?

— К ней. В пиджаке. Мне всё равно надо посмотреть, как вы рядом смотритесь.

Я и пошёл.

Рэйка заметила меня в зеркале, когда я ещё из-за ширмы выходил. Я поймал её взгляд. На крошечное мгновение её карие глаза стали шире. Лишь мимолётно. Потом снова обычное лицо. Вежливое, спокойное, как всю неделю за завтраком.

Окада шла за мной. Остановилась у подиума. Ткнула карандашом в свободное место рядом с Рэйкой:

— Рядом встань.

Поднялся, встал справа. Между нами оставил полшага.

— Ближе.

Придвинулся немного.

— Ещё, мальчик. Свидетели стоят рядом. Как пара. Мне надо посмотреть, как всё вместе выглядит.

Спасибо. Вот «как пара» сейчас особенно к месту.

Подвинулся ещё.

Теперь мой рукав едва не касался её голого плеча. Того, где второй рукав платья пока не пришили. Стоило чуть повернуться — задел бы.

Я перестал ёрзать и посмотрел в зеркало.

Рэйка смотрела туда же.

Тёмный пиджак, серо-голубое платье. На мне белая намётка торчит, у неё подол ещё не подшит. Но уже хорошо.

Даже слишком хорошо.

При свете лампы ткань моего пиджака отливала точно таким же цветом, как её платье.

Окада специально подобрала.

Со стороны вообще не скажешь, что свадьба у наших родителей. Будто мы сами приехали наряды выбирать, а папаша за компанию увязался.

Я посмотрел на отражение Рэйки.

Она на моё.

И никто не отводил глаз.

Через неделю, Петруха. Через неделю всё это станет совсем неуместно. Так что даже не думай.

— Хорошо смотритесь, — сказала Окада, обходя нас. — Цвет подошёл.

Это она про ткань.

Мне бы тоже только ткань разглядывать.

— Подержи здесь.

Я не сразу понял, что обращаются ко мне.

Окада стояла за Рэйкой. И показывала мне взглядом на два края платья, что расходились у лопаток. В одной руке у портнихи — игольница. В другой — мелок. Так что просто командовала.

— Вот тут возьмись. И с другой стороны. Сведи и держи. Ровно. Только не затягивай, оно должно быть свободно. Я заколю.

Я посмотрел на Рэйку. Она не шевелилась.

Я тоже.

— Мальчик, — напомнила Окада. — Я старая. У меня только две руки и ни одной лишней минуты. Держи.

Пришлось зайти сзади к Рэйке.

Взялся за края платья. Самыми кончиками пальцев, подальше от её кожи. Ткань немножко осыпалась по срезу, одна нитка зацепилась за ноготь.

Свёл края.

Сначала между ними оставалась широкая полоса спины. Потом совсем узкая с впадинкой посередине. Я старался держать ровно и одновременно не задеть Рэйку костяшками. Куда проще передвигаться в темноте подъезда через растяжки, ей-богу.

Окада велела немного поднять правую руку. Я поднял. Она придвинулась с булавками.

И тут я увидел у Рэйки мурашки.

Пошли от шеи, по плечам, ниже. Бежали по её коже, как ветер по воде. До самой поясницы. Я даже посмотрел, не открыто ли окно. Вдруг ей холодно? Да нет… в мастерской тепло.

Рэйка ничего не говорила. Я тоже. Только стоял и держал платье, почему-то боясь пошевелиться больше, чем когда надо мной штанга зависла.