Накладная на Тень (СИ), стр. 5

Я выглянул в амбразуру и выдохнул с облегчением.

Оранжевый жилет поверх ватной телогрейки. Рукавицы такие, что ими можно рельсу гнуть. Лицо круглое, красное от ветра, как печёное яблоко, из-под вязаной шапки торчат седые кудри. На шее на шнурке болтается железнодорожный свисток, под мышкой зажата монтировка.

Я её знал, Тётя Люба, приходила два или три раза в ноябре. Вожатая ночного служебного трамвая, который ходит по кольцу у Литейного. И, по её словам, срезает с рельсов то, чему на рельсах не место.

— Открывай лавочку, Крот, — сказала она через стекло. — Замёрзла, как собака, а собаки сегодня, сам видишь, не гавкают.

Как она вычислила мое прозвище, я не знал. Фамилию мою я ей не сообщал… Но спрашивать желания особого не было.

Я мысленно пробежал по регламенту. Мелом не пахнет, зато от неё знатно несёт креозотом, табаком и мокрой ватой. В глаза смотрит, причём так, что хочется выпрямиться. Ногти не видно, рукавицы. Ладно, посмотрим на оплату.

— Доброй ночи, тёть Люб. Что берём?

— Три пакетика этого твоего «три в одном», которые с коричневой кружкой нарисованы. Пачку «Беломора», белого, не синего. И рулет с повидлом, самый дешёвый, который за сорок рублей.

Ну надо же, даже цену назвала. Я кивнул, сложил заказ на прилавок и назвал сумму. Она стянула рукавицу зубами, вытащила из кармана телогрейки пятисотку, расправила на колене.

А потом оторвала у купюры уголок.

Крошечный, с ноготь мизинца. Аккуратно, двумя пальцами. Уголок сунула в нагрудный карман, а купюру положила в лоток. Я видел это уже не в первый раз — она так делала каждый раз при оплате.

— Чтобы след остался, — сказала она, поймав мой взгляд. — Пока уголок в кармане, рейс не закончен. А раз не закончен, на стрелке меня под откос не пустят. Рейс нельзя закончить на половине, это даже дураку понятно.

Терминал пискнул и выдал одну строчку: «Купюра повреждена. Утрата площади 0,4%. Платежеспособна. Чек закрыт».

Я мысленно выдохнул. По правилам ЦБ банкнота с утратой до десяти процентов принимается без вопросов. Система, видимо, уважала ЦБ. Хоть кто-то в этом районе уважал закон.

— Заварить? — спросил я.

— Заварить. И кипятка побольше, у тебя кружки маленькие.

Я опустил пакетик в бумажный стакан, залил, выставил в лоток вместе с папиросами и рулетом. Она взяла стакан обеими руками, подышала паром и привалилась плечом к косяку под козырьком.

— Ну что, что там на кольце? — спросил я, потому что сводка с полей стоила трёх пакетиков даром.

Тётя Люба сплюнула в сторону и выдала такую конструкцию, что Толик за моей спиной уважительно крякнул.

— Интеллигенция с барынями сцепилась, а мне стрелки вручную переводить, вот что на кольце. Со стороны Литейного эти, с кафедры, формулы свои гонят по проводам. Рельсы в гармошку сводит. Я еду, а под колёсами не стук, а скрип, будто мелом по доске. Вчера лом в стрелку втыкаю, а он наполовину в пустоту уходит. Будто земли под рельсом нету, одна разметка. Я его дёрг обратно, а он тёплый. Лом, Крот. Железный лом тёплый, в декабре-то.

— А с другой стороны?

— А с другой стороны, с дач, туман ползёт. Фиолетовый. Низкий, по шпалам стелется. И воняет жареными семечками, представляешь? Раньше от них хоть розами пахло, духами какими-то всратыми дорогими, фу, а теперь семечками, как на рынке в девяносто восьмом. Обнищали, видать, барыни-то. — Она отхлебнула и поморщилась, то ли от кипятка, то ли от воспоминаний. — Я в этот туман заезжать не стала. Остановилась, свистнула три раза, он сам расступился. Но неохотно.

Лера за моим плечом тихо записывала. Я видел краем глаза, как ручка бегает по странице.

— Спасибо твоему ларьку, — закончила тётя Люба, допивая. — Хоть свет горит. Есть куда зайти. А то едешь по кольцу, а вокруг ни одного окна, одна эта муть, и думаешь: может, я уже и не еду никуда. Может, я давно уже стою.

Она смяла стакан, сунула его в карман, и отлипла от косяка. Монтировку переложила под другую руку.

— Пойду. У меня ещё две стрелки до депо. Коту привет.

Котя из коробки мяукнул, вежливо и коротко, как кивнул. Тётя Люба свистнула один раз в свой свисток, негромко, и шагнула в туман. Туман принял её без звука.

— Фиолетовый с запахом семечек, — сказала Лера, захлопывая блокнот. — Это дёшево даже для «Фикс Прайса».

— Бюджетненько. Видимо, удар Профессора проредил их запасы неплохо. Плюс эмбарго работает.

Следующие полчаса прошли в тишине. Я переставил сигареты в шкафчике, выровнял зажигалки. Фина смотрела, как я это делаю, и по лицу было видно, что ей хочется отобрать у меня зажигалки и выровнять их правильно.

Я не дал. Моя касса, мои зажигалки. А Фине другое задание сейчас придумаю…

В без двадцати час на крыльце зачавкало.

Именно зачавкало, как будто кто-то шёл по болоту, и болото шло вместе с ним. Я выглянул. Под козырьком стоял мужик в резиновых бахилах от ОЗК, натянутых аж почти до пояса, в брезентовом плаще с капюшоном и с цинковым ведром в руке. Ведро было накрыто мешковиной. Под мешковиной что-то медленно, тяжело перевалилось с боку на бок, и ведро качнулось.

Запах пробился даже через стекло. Тина, речной холод, мокрый табак.

— Дядь Юр, — сказал я. — Что в ведре?

— Ужин, — спокойно ответил дядя Юра. — Не твой. Налей-ка мне чекушку, Денис. Самую дешёвую, какая есть. Для сугреву.

Голос у него был медленный, как течение в заросшей протоке. Он, по его же словам, сторожил на Чёрных Прудах с незапамятных времён, и, по-моему, уже сам не помнил, что именно сторожит. Пруды его любили. По крайней мере, из воды он всегда выходил целым.

Я поставил чекушку на прилавок и ждал. Он не торопился. Поставил ведро на бетон, снял рукавицы, подышал на пальцы. Пальцы были в чешуе, под ногтями чернел ил с мелкими серебряными блёстками.

Чешуя была рыбья и прилипшая, словно он совсем недавно чистил рыбу. Ну я так хотел думать, в ночи было сложно разобрать.

— Ещё из Нижнего, — сказал он так же неспешно. — Соль крупного помола. Та, что в сером мешочке, с пеплом. И сухарики. С холодцом которые.

— Сухарики с холодцом, — повторил я, чтобы убедиться.

— С холодцом. Внучка просила. То есть… — он почесал щёку, оставив на ней чешуйку, — … ну, та, что внучка. Она просила.

Я не стал уточнять. Нагнулся за прилавок, открыл замок на два оборота, вытащил из синеватой подсветки серый мешочек соли и пакет с надписью «Сухарики ржаные. Холодец. Не для детей». Ящик с табаком «Полночь» я при этом аккуратно задвинул подальше, в угол, хотя дядя Юра на него смотреть всё равно не мог. Привычка.

Назвал сумму. Он достал из внутреннего кармана плаща пачку влажных, слипшихся купюр, отсчитал нужное, расправил каждую на колене и положил в лоток. Все до рубля.

Терминал закрыл чек без комментариев. Я мысленно отметил себе, что нормальный человек (нормальный на вид) в этом районе теперь вызывает у меня большее подозрение, чем голова в банке.

Дядя Юра открутил пробку, но пить сразу не стал. Привалился спиной к стене под козырьком, сдвинул капюшон, подставил лицо туману.

— Пруд-то наш слоями пошёл, — сказал он в пустоту. — От ихних пересчётов. Верхний слой ледяной, вот прям с коркой у камыша. Средний кипит, пузыри идут, как в кастрюле. А со дна старый ил поднимает. Такой, что лучше бы лежал. Я туда щупом тыкаю, а он не до дна не достаёт. Раньше доставал, а теперь нет.

Отхлебнул. Поморщился, крякнул, отхлебнул ещё.

— Вчера со стороны Промтеха студенты беглые через камыши лезли. Белые все, как мука. Руками формулы по себе написаны, по рукавам, по шеям, пальцы в мелу. Один в воду сунулся, вода его не взяла. Вытолкнула, как пробку. Он сидел на берегу и плакал. Я ему сказал, чтоб шёл домой. Он сказал, что дома нет, дом пересчитали. Ну, я ему сухарь дал.

— С холодцом? — не удержался я.

— Обычный. Я ж не зверь.

Лера за спиной беззвучно фыркнула.

— А со стороны дач, — продолжал дядя Юра, — бабские служанки шастают. Платья длинные, по подолу грязь. С сачками. Дохлую рыбу собирают, которая кверху брюхом всплыла, и на кухню тащат. Я одной сказал, что эту рыбу есть нельзя, она от середины отравленная. А она на меня глянула так, что я замолчал. Голодают девки-то в барском доме. Прижали их крепко. Знаешь, как собака смотрит, когда три дня не кормили? Вот так.