Накладная на Тень (СИ), стр. 44

— Темно, — прошептало лицо из зеркальца. — Почему так темно? Где свет, где мой свет? Мальчик, ты обещал самовывоз. Ты обещал. Ты…

— Денис, закрой его, — сказала Лера. — Быстро!

Я попытался закрыть. Крышка не шла. Лицо в зеркальце открыло рот шире, шире, рот растянулся до краёв зеркальца, и из него вырвался звук.

Сначала просто высокий крик. Потом ещё выше. Потом такой, что я перестал его слышать ушами и ощутил как дрожь… зубами, костями, позвоночником. С потолка посыпалась штукатурка, не мелкой побелкой, а крупными кусками. Где-то за стеной, в щитовой, хлопнуло, один раз, второй, третий, и я понял, что это лопаются лампы. «Урал» за стенкой закашлялся. Лампочки Ильича над головой замигали.

Я разжал пальцы. Зеркальце упало на бетон лицом вверх и продолжало визжать.

Фина подошла, спокойно, как подходят к таракану на кухне, подняла ногу и наступила кроссовком. Хрустнуло. Визг оборвался. Она подняла ногу, посмотрела на подошву, на осколки розового пластика на полу, и пошла за веником, который непонятно откуда взялся в углу.

Я сел обратно на стол. В ушах звенело.

— Вот это, — сказала Лера, отряхивая побелку с плеч, — был очень плохой Правило.

— Плохое.

— Что?

— Правило среднего рода, — сказал я. — Не важно. Я… типа как вроде контужен. Что это было?

— Ну… сложно сказать, но есть одна мыслишка. Амальгама хочет, чтобы на неё смотрели. — Лера потрогала кулон, который снова покрылся тонкой коркой инея. — Ей нужно внимание, она на этом живёт. А ты запер её в зеркало, которое смотрит само на себя. Это как замкнуть провода. Короткое замыкание сути.

— Понял. В зеркала не вшиваем.

— Ты сейчас записываешь?

— Я сейчас запоминаю. Записывать будешь ты, у тебя блокнот.

Лера фыркнула, но достала блокнот.

Вторыми были наушники. Капельки, белые, проводные, сто пятьдесят рублей, из той же коробки на полке у кассы, откуда я обычно продаю их школьникам, которые свои потеряли. Я засыпал в тигель щепотку сизого порошка.

— Тут логика простая, — объяснял я, укладывая наушники в камеру. — Голос, резонанс. Можно сделать подавитель шума. Или наоборот, подслушку. Сунул в ухо и слышишь, что за стеной говорят.

— Ты в прошлый раз тоже говорил, что логика простая.

— В прошлый раз я ошибся с носителем. Сейчас носитель как раз для звука. Это же логично.

Фина не стала мотать головой. Она просто отошла на два шага и закрыла уши ладонями. Заранее.

Я сделал вид, что не заметил.

«Вектор» отработал, щёлкнул, выпустил облачко пластиковой вони. Наушники выглядели так же, как и до этого, только провод стал чуть сизым, будто запылился. Я подождал, пока они остынут, и сунул один наушник в правое ухо.

Сначала была тишина. Потом кто-то хлопнул в ладоши. Один раз, где-то очень далеко.

Потом хлопнули двое. Потом десять. Потом сто.

Потом на меня обрушился зал. Весь, целиком, со всех сторон, как лавина. Аплодисменты, сотни, тысячи, крики «браво», «бис», топот, свист, рёв, всё на предельной громкости, сразу, одним сплошным цунами, и это было не одно выступление, а все сразу. Все, которые она слышала за сто сорок лет, все залы, все премьеры, все бенефисы, все рёвы и восторги, сжатые в один бесконечный оглушительный рёв, который вкручивался мне в мозг сквозь правое ухо, как сверло.

Я не запомнил, как упал. Помню, что стоял, а потом уже стою на коленях на бетоне и не понимаю, где пол, а где потолок. Что-то тёплое текло по губе. Мир качался, как палуба.

Где-то очень далеко, через рёв, Лера матерно, очень грамотно и витиевато, высказала своё мнение обо мне, о «Векторе», о китайских наушниках и о всех логистах в целом. Потом чья-то рука дёрнула провод у меня из уха, и наушник вылетел.

Тишина ударила по ушам почти так же сильно, как рёв.

Я сидел на полу и дышал. Лера стояла передо мной на коленях, держала наушники на вытянутой руке, как дохлую мышь, и смотрела на меня с таким выражением, будто сейчас ударит.

— У тебя кровь, — сказала она.

— Знаю.

— Из носа.

— Знаю, Лер.

Она сунула мне салфетку. Я прижал её к носу. Фина убрала ладони от ушей и посмотрела на меня с осуждением. Явным.

— Ну, — сказал я гнусаво сквозь салфетку. — Зато я теперь знаю, как себя чувствует Сергунька в своём клубе по пятницам.

— Ты идиот.

— Это у меня от Толика заразилось… в смысле, я заразился. Я с ним полночи общаюсь.

Лера засмеялась, нервно, коротко, и тут же перестала.

— Это был паразит, — сказала она серьёзно. — Штрафное Правило. Ты сделал вещь, которая бьёт того, кто её использует. Я же говорила.

— Ты говорила. — Я отнял салфетку от носа, посмотрел на неё, приложил снова. — Знаешь, в чём проблема? Слишком много акустической агрессии на единицу пластика. Наушник работает на приём. Он в тебя заливает. А её голос… он не для того, чтобы слушать. Он для того, чтобы звучать. Нужен носитель, который работает на выдачу, а не на приём.

Лера посмотрела на меня.

— Ты сейчас лежишь на полу с кровью из носа и рассуждаешь о логистике выдачи.

— Сижу, а не лежу.

— Хорошо, сидишь.

Фина собрала веником осколки зеркальца в аккуратную кучку и положила рядом со спичками. Наушники Лера отдала ей, Фина подержала их, посмотрела и положила в ту же кучку, ровно, параллельно краю стола.

Я посидел ещё, пока мир не перестал качаться. Потом встал, держась за стол. Подошёл к лоткам, посмотрел на то, что осталось. Серебристая амальгама. Сизый порошок. Ледяные крупицы снобизма, рядом с которыми мне до сих пор было неловко за свою кассирскую жилетку.

— Давай думать, — сказал я. — Что в ней было, в Элеоноре? Голос. Дыхание. Холод. Помнишь, какой от неё холод шёл, когда она в зал вошла? Как из морозилки. И драма. Благородная, с придыханием. Значит, носитель должен быть… что-то, что ты кладёшь в рот. Или через что дышишь. Чтобы работало на выдачу. Ты выдыхаешь, и оно выходит.

— Помада? — предположила Лера.

— Помада не пустая. У помады есть бренд, у неё рекламные кампании, её в кино показывали. Мне надо копеечное. Массовое. Из тех вещей, которые никто не помнит, что купил.

Фина вдруг подняла голову. Посмотрела на меня, потом полезла в карман толстовки и вытащила маленькую прозрачную пластиковую коробочку. Потрясла ею. Внутри застучали белые драже.

Я узнал коробочку. «Холодок Мятный», тридцать девять рублей, с полки у кассы, прямо рядом с жвачкой. Фина таскала их по одной, когда думала, что я не вижу. Я видел, но не говорил, потому что за неделю она съела две пачки, а это меньше, чем съедает Котя сосисок за вечер.

— Ты молодец, — сказал я. — Ты лучшая.

Фина покраснела, наверное, второй раз за всю нашу общую кассирскую жизнь, и отвела глаза.

Лера взяла коробочку, вытряхнула на ладонь одно драже, повертела.

— Ментол, — сказала она. — Угу, дышишь, и выходит холод. Кладёшь в рот… Денис, это ведь по логике идеально. Слишком идеально. Мне это не нравится.

— Да тебе ничего не нравится.

— Неправда. Мне нравится, когда ты не истекаешь кровью.

Я взял у неё драже. Белое, гладкое, с глянцевой сахарной оболочкой, внутри наверняка какая-то химия, которую варили в чане на заводе в Подмосковье вместе с миллионом таких же. Ни истории, ни веса. Никто никогда не вспоминает, какое драже он съел в прошлый вторник.

Я засыпал в тигель щепотку сизого резонанса. Совсем чуть-чуть, на кончике мультитула, меньше, чем в прошлый раз. Потом наклонил лоток с амальгамой, и одна серебристая капля, тяжёлая, медленная, сползла по стенке воронки и легла поверх порошка. Порошок звякнул, капля дрогнула и замерла.

Фина взяла драже у меня из пальцев и сама положила в камеру. По центру. Посмотрела, подвинула на полмиллиметра. Закрыла заслонку.

Я положил ладонь на барабан. Он был тёплым.

— Если опять заорёт, — сказала Лера, — я тебя сама в этот люк засуну.

— Если опять заорёт, — сказал я, — ты сначала выдерни мне что-нибудь из уха. Это уже традиция.