Накладная на Тень (СИ), стр. 41

Я зачерпнул стаканчиком, сколько влезло, и плотно закрутил крышку обратно. Толик беззвучно, очень выразительно пошевелил губами. По губам я прочитал что-то про роялти и про мать.

— Напиток «Веретейский особый», — сказал я и поставил стаканчик перед Паном Карелом. — Местный крафт. Ограниченная серия.

Пан Карел посмотрел на стаканчик. Мутная, желтоватая жидкость, на поверхности кружится одинокое укропное семечко. Пахло рассолом, чесноком и ещё немножко подъездом.

Лицо у него сморщилось. Всё сразу, целиком, как сжимается бумажный пакет. Даже монокль чуть не выпал.

— Ты предлагаешь мне… Это?

— Регламент, — сказал я. — Я человек подневольный.

Он посмотрел на ларец, на стаканчик, на меня. На ларец снова. Я видел, как в нём борется отвращение со страхом сорвать сделку.

Страх победил. Он взял стаканчик двумя пальцами, мизинец в сторону, как будто это бокал «Вдовы Клико», зажмурился и сделал крошечный глоток.

Пан Карел замер.

Я ждал, что он закашляется или выплюнет. Он не сделал ни того, ни другого. Пан стоял, держа стаканчик у губ, с закрытыми глазами, и лицо у него медленно разглаживалось. Сначала ушла сморщенность. Потом ушла театральная улыбка. Потом ушло вообще всё, все гримасы, все надрывы, и под гримом проступило обычное лицо, усталое, довольно пожилое и очень, очень растерянное. Как у человека, который вдруг вспомнил, что когда-то давно он был ребёнком и ел огурец прямо с грядки.

Невидимый зал за его спиной затих. Тень на полу перестала хлопать и села.

— Боже правый, — прошептал Пан Карел. Голос у него был без эха, первый раз за всю ночь. — Что это?

— Местный крафт, — повторил я.

Он сделал второй глоток, побольше. Потом допил всё, до семечка, и семечко тоже, кажется, съел.

— Какая мощь, — сказал он. И тут его прорвало. Эхо вернулось, зал вернулся, и руки опять взлетели вверх. — Какая первобытная, неотёсанная мощь! Мальчик, ты понимаешь, что это? Я пью уже триста лет. Токайское урожая тысяча шестьсот девяностого. Слёзы монахинь из Брно. Меланхолию, настоянную на скрипичных струнах. У меня во рту не осталось ни одного рецептора, мальчик, они выжжены, всё одно и то же, тонкость, тонкость, драма и рефлексия! А это…

Он поставил стаканчик на прилавок, как святыню.

— Это модернизм? Нет! Это чистейший футуризм! Никакой драмы. Никакой рефлексии. Только абсолютная, несокрушимая ясность бытия! Соль, чеснок и… уверенность. Животная уверенность, что всё хорошо. Я ничего подобного… я никогда…

Он вдруг схватил меня за руку. Перчатка была холодная, и пальцы под ней были слишком жёсткими, будто внутри не кости, а проволочный каркас.

— Кто автор этого купажа?

Я покосился на банку на стеллаже. Банка напряжённо слушала.

— Автор сейчас на техническом обслуживании, — сказал я.

— Я выкуплю всё! Бочками! Для закрытых клубов Праги, Карловых Вар, Зальцбурга! Вы не представляете, что там будет! Они будут рыдать!

Он отпустил мою руку и бросил на прилавок карточку. Тяжёлую, металлическую, из тонкого серебра, с тиснёным соловьём и какими-то цифрами, которые вблизи плясали и не давали себя прочитать.

— Назови объём, — потребовал он.

— Производство в стадии масштабирования, — сказал я с лицом человека, который каждый день продаёт оптовые партии в Карловы Вары. — Объёмы пока ограничены. Вопрос опта обсудим во вторник.

— Почему во вторник?

— Во вторник у нас приёмка, — соврал я.

Из-за кофемашины раздался тихий звук, будто Лера подавилась воздухом. Я туда не посмотрел.

Пан Карел спрятал стаканчик под пелерину. Пустой. Я не стал спорить.

— Хорошо, — сказал он, приосанившись. — Во вторник. А теперь вернёмся к нашим делам, мальчик. Ларец.

— По поводу ларца, — сказал я, — отмена.

Он моргнул.

— Позиция снята с торгов, — пояснил я. — Личный фонд кассы. Не продаётся.

Я ждал, что он начнёт торговаться. Предложит больше, выложит второй кошель, вспомнит какого-нибудь герцога. А он не стал. Лицо у него снова собралось в маску, но на этот раз маска была другая, и мне она совсем не понравилась. Белила натянулись на скулах, рот растянулся, глаза сузились в щёлки.

— Ты смеешь отказывать мне?

В невидимом зале кто-то встал. Я это слышал, скрип кресел, шорох платьев, и где-то совсем близко, у меня над ухом, чей-то сдавленный шёпот. Тень на полу поднялась, выросла и нависла над прилавком, уперевшись руками в потолок.

Котя на холодильнике прижал уши.

— Я чувствую её дыхание, — сказал Пан Карел. Голос у него стал низким, вибрирующим, и от этого голоса у меня в зубах заныло. — Я шёл за ней через половину Европы. Я знаю, как она дышит. Элеонора вошла в ваш магазин. Я это знаю. Но она не вышла. Покажи мне ларец.

— Он на прилавке, — сказал я. — Вы его видите.

— Открой.

— Не положено.

— Открой, — повторил он, и в этот раз за его голосом поднялся весь зал разом. Сотни голосов, тысячи, хором, на одной ноте, как оркестр перед увертюрой. Звук не был громким, но он был везде, внутри банки с Толиком, внутри холодильника, внутри моей головы.

Мои руки сами потянулись к ларцу.

Я не хотел. Это я помню точно, я не хотел, я думал про жабу, про кассу, про то, что открывать товар без оплаты нельзя. А пальцы уже легли на серебряную застёжку, сами нащупали защёлку, сами откинули её. Как во сне, когда идёшь по коридору и знаешь, что не надо туда идти, а ноги идут.

Где-то сзади Лера сказала «Денис», громко и резко. Я её слышал как через стекло.

Крышка поднялась на полсантиметра. На полсекунды, не больше, но…

Этого хватило.

Пан Карел рванулся вперёд, налёг грудью на прилавок, впился моноклем в хрустальную грань так, что стекло скрипнуло о стекло. Я дёрнулся, захлопнул крышку, и меня отпустило сразу, будто кто-то перерезал нитку. Пальцы задрожали.

Но он уже услышал.

Я тоже услышал, краем уха. Из щели вырвался звук, не песня, не голос. Тонкий, высокий, почти неслышный звон, как будто где-то очень далеко лопнул бокал, и звук от этого бокала так и остался висеть в воздухе. Мёртвый, неподвижный, без вибрато, без дыхания. И запах. Едкий, знакомый до тошноты: дизельная гарь «Урала» из щитовой, горячий металл, заводской флюс, которым паяют контакты.

Пан Карел отшатнулся. Монокль выпал из глаза и закачался на шнурке.

Зал за его спиной замолчал. Тень на полу съёжилась и прижалась к его ногам.

— Не дар, — прошептал он. Потом громче, срываясь: — Это не дар! Это похоронный звон! Её… её грани сплавлены. Её сплавляли в тигле. Я слышу! Я слышу дизель, мальчик, я слышу флюс, я слышу, как её резали на пробы!

Он повернулся ко мне. Грим на лице пошёл трещинами, тонкими, как на старой фреске, и из трещин проступало что-то серое.

— Её убили? — сказал он почти беззвучно. И тут же взвыл, так, что задребезжали бутылки в холодильнике: — Её убили⁈ В этой грязной дыре уничтожили гордость европейской сцены⁈

Котя на холодильнике тихо, очень низко заурчал. Это было не мурлыканье.

Фина отложила тряпку и выпрямилась у двери, не сводя с него глаз. Ведро она поставила ровно, ручкой к стене.

А я стоял за прилавком, смотрел на Пана Карела и думал только об одном, совершенно неуместном: надо было всё-таки взять предоплату сразу за два часа.

Глава 15

Им только повод нужен был

Пан Карел сорвался на фальцет.

Это было даже не пение, а визг, высокий, режущий, на такой частоте, что у меня уши заложило, как в самолёте. Бутылки в пивном холодильнике зазвенели, задребезжали одна о другую. Одна, «Жигулёвское», треснула прямо на полке, и пена поползла по стеклу.

Пелерина у него на плечах вздулась, будто под ней включили вентилятор, развернулась, и алый подбой раскрылся у него за спиной двумя огромными перепончатыми полотнищами. Летучая мышь, подумал я. Летучая мышь из провинциального театра, у которой бюджет на костюм больше, чем на всю постановку.