Накладная на Тень (СИ), стр. 29

Генератор. Чугунный стук «Урала» за стеной сбился с ритма. Он всегда работал ровно, как трактор, а тут дал перебой, провалился на полтакта и тут же вернулся. Но уже ниже и тяжелее, с таким гулом, который слышишь не ушами, а животом.

Лампы в коридоре мигнули и стали оранжевыми. Как в вагоне, когда поезд входит в тоннель.

Второй звук пришел откуда-то из-под пола. Долгий, скребущий, металлический, будто где-то под стяжкой что-то длинное и ржавое поворачивалось вокруг своей оси и вставало в паз.

— Что это? — спросила Элеонора сзади.

Я не успел ответить. Её туфли чиркнули по полу, издав резкий лязг. Такой, с каким монтировка прилипает к электромагниту на свалке, и потом её не оторвать.

Я обернулся.

Она стояла и не могла сдвинуть ног. Подол платья лежал на полу, под ним угадывались туфли, и туфли эти были вжаты в линолеум так, будто под ним оказалась не стяжка, а что-то, что держит.

Она дёрнула одной ногой. Раздался скрежет стекла по металлу. Нога не оторвалась, но поехала. Креозотовая плёнка под подошвой сделала своё дело: туфля скользнула вперёд по той невидимой линии, к которой была прижата, на полметра, и Элеонора качнулась и выбросила руки для равновесия.

Грани на ней звенели. Не мелодично, а на пределе, как звенит стекло перед тем, как лопнуть. И под этот звон хрусталь мутнел. Там, где по полу шёл низкий гул генератора, где он отдавал в стены, её осколки теряли прозрачность, становились белёсыми, как лёд.

С их краёв сыпалась пыль. Мелкая, стеклянная, она искрила в оранжевом свете и оседала на подол.

— Кассир. — голос разложился на все пять частот, и каждая была на тон выше, чем надо. — Кассир, что происходит?

Вторая туфля поехала следом за первой. Стеклянную приму тянуло, на полусогнутых, с тем самым скрежетом, и тянуло к двери щитовой, которую Фина уже молча открыла. Из двери валил жар.

Люк был открыт. Я видел это через проём. Чугунная крышка с клеймом «1978» стояла дыбом, на петлях, а под ней в полу зияло круглое жерло, и из него шёл не свет, а что-то плотнее света, рыжее, пульсирующее.

Сорок восемь ударов в минуту, каждый из которых отдавался прямо в зубах.

Элеонора доехала до косяка и вцепилась в него. Пальцы, стеклянные, длинные, обхватили стальную раму двери, и на секунду движение остановилось. Я услышал, как она втянула в себя звук, и грани на ней на миг перестали дрожать.

Потом два пальца лопнули. Два на правой руке, у самого основания, с коротким сухим звуком, как ломают сосульку. Осколки упали на порог, и то, что было пальцами, остались висеть на раме, прилипшие к стали.

— Что происходит⁈ — закричала она, забыв про гордость и оперу. Обычный крик испуганной женщины.

Я остановился в дверях щитовой, сбоку, где пол не тянул. Фина стояла по другую сторону, у щитка.

— Объясняю, — сказал я. Голос вышел ровный, суше, чем я хотел, как у диспетчера на вокзале, который сообщает о задержке. — Деповской лунго это железо. Тяжёлые металлы, магнетитовая взвесь, так в составе. Ваши зеркала на ртутной амальгаме, амальгама с железом сцепилась, и вы теперь не кварц, Элеонора. Вы сплав. Довольно плотный, судя по звуку.

Её протащило ещё на полметра. Туфли шли по полу щитовой, оставляя за собой две чёрные маслянистые полосы, точно вдоль того места, где под бетоном лежало что-то, что я никогда не видел и о чём теперь догадывался.

— Если без долгих объяснений, там что-то вроде магнита. Люк в полу тянет металл, когда ему не хватает материала. Так он устроен. Я тут ни при чём, это завод, семьдесят восьмой год, оборонка. — я кивнул на клеймо. — А креозот на подошвах это для того, чтобы вы не могли упереться. Так в составе тоже было, вы могли прочитать.

— Ты… — грани на её голове собирались и рассыпались, не в силах удержать ни одного выражения. — Ты меня отравил.

— Я вас угостил. Вы поблагодарили. — я поднял руку, в которой всё ещё держал чековую ленту с подписью. Она стеклянно поблёскивала в красном свете. — А отравили вы себя сами, когда расписались вот здесь. Вы попытались купить неотчуждаемый элемент энергоцепи павильона. Это закрытая зона, Элеонора. Касса квалифицировала вас как рейдера, приют аннулирован, и с вас теперь взыскивают неустойку. А по третьему пункту вы приняли на себя все текущие задолженности Инвентаря номер два перед узлами конверсии. У него как раз была одна задолженность. Пятьдесят девять процентов биомассы.

Я опустил ленту.

— Вы же теперь за неё отвечаете.

Элеонора замолчала. Её ноги уже стояли у самого края люка, скрежет стих, потому что туфли упёрлись в чугунный обод и дальше ехать было некуда. Но люк не только тянул металл. Из жерла пошла тяга, воздушная, ровная и страшная, как из открытой двери самолёта на высоте: пыль с пола, стеклянная пыль с её платья, бумажки со щитка, всё это потянуло внутрь. Шлейф платья первым пополз через край и свесился в жерло, как в колодец. Волосы, которых у неё не было, если бы были, встали бы дыбом по направлению к топке.

Она повернула ко мне голову. В гранях на долю секунды собралось одно лицо, не моё отражение, её собственное. Женское, точёное, с холодным подбородком и глазами, в которых не было ничего, кроме непонимания.

— Как, — прошептала она, и шёпот был чистый, без единой лишней ноты, как у человека. — Как простой кассир из ларька сумел до такого додуматься?

Я пожал плечами.

— Спросите что полегче.

За моим плечом стояла Фина. Она подняла голову, впервые с того момента, как я сказал «я согласен», и смотрела на меня. Не на Элеонору, не на люк, на меня. В голубых глазах было что-то, чего я не умел читать по лицам, потому что никогда раньше у неё этого не видел. Удивление, наверное. Или то, что бывает перед удивлением, когда оно ещё не успело стать мыслью.

Элеонора осела на одно колено. Не сама. Её тянуло за подол, за туфли, за всё, что в ней стало тяжёлым и железным, и колено с хрустом ушло за край обода. Хрусталь на ногах почернел, как закопчённое стекло, и начал течь.

Она закричала снова. Полифонически, на все пять голосов, и бутылки в холодильнике в зале отозвались так, что одна, кажется, лопнула.

Я стоял и смотрел, и левый бок у меня больше не кололо.

Доп арты по Элеоноре на Бусти

ПОВЕДЕНИЕ И РЕЧЬ

Голос и манера речи:

Звенящий, полифонический контральто, словно звук идёт одновременно из пяти хрустальных фужеров с водой. Говорит нараспев, плавно, с лёгким старомодным европейским акцентом. Часто делает паузы, прислушиваясь к звону собственных связок.

Якорные привычки и жесты:

Поворачивается к собеседнику разными гранями, выбирая, каким именно осколком его отразить.

Прицениваясь к товару, не трогает его, а вытягивает тонкие стеклянные пальцы и заставляет воздух вокруг предмета едва слышно вибрировать.

В моменты восторга или торга издаёт чистый, мелодичный аккорд всеми сочленениями тела.

Реакция на стресс:

Застывает монолитной статуей, втягивая звук в себя, превращаясь в слепящий оптический капкан, отражающий угрозу во все стороны сразу.

ПРЕДЫСТОРИЯ И СПОСОБНОСТИ

Роковое событие (Пражская опера, сезон 1888 года):

Была ведущей солисткой Сословного театра в Праге. На закрытом ночном показе для оккультной знати лопнула циклопическая хрустальная люстра, заколдованная алхимиками времён императора Рудольфа II для удержания резонанса потустороннего мира. Звуковая волна нечеловеческой чистоты и тонны падающего стекла буквально растерли певицу в пыль, но зеркальная амальгама запечатала её сознание внутри падающих осколков.

С тех пор опера для неё не закончилась: финальный аккорд той ночи непрерывно вибрирует в каждой её грани вот уже полтора столетия, лишая её покоя и сна.