Накладная на Тень (СИ), стр. 25

— Она не моя девушка.

— Да какая разница. Я к чему веду: почка это ваще не вопрос. Зато тебя теперь в армию точно не возьмут! Ни одна комиссия. Эта твоя баба из Промтеха с зачёткой придёт в понедельник, а ты ей раз, справку. Утрётся.

— Толик.

— А?

— Спасибо.

Банка заколыхалась, рассол пошёл волной. Я понял, что это он пытается пожать плечами, которых нет.

Лера подошла и встала рядом, прислонившись к прилавку, и смотрела куда-то в сторону кофемашины. Голос у неё был ровный, тот самый, которым она отвечает на семинарах.

— Компенсаторная гипертрофия, — сказала она. — Оставшаяся почка увеличивается и берёт на себя нагрузку. Полная адаптация через шесть недель, иногда раньше. Функционально ты почти ничего не потеряешь, если не будешь пить и есть соль пачками.

— Это ты мне сейчас из учебника?

— Из головы. Я в детстве много читала про операции. — она помолчала. — Но это в нашем, человеческом мире, Денис.

— А здесь?

Она повернулась и посмотрела на меня в упор. Пальцы на кольце ходили, крутили его туда-сюда, и она сама этого, кажется, не замечала.

— Природа не терпит пустоты, это справедливо и для Изнанки. Когда внутри пустое место, туда что-то приходит. Чужое. Оно ищет, куда поместиться, и находит. — она сказала это очень просто. — Поэтому почка это не просто почка, а иногда и целая дверь, которую за тобой не закроют.

Я ничего не ответил. Нечего было.

Фина подошла с другой стороны. Смотрела на меня сверху вниз. Потом присела. Протянула руку и положила ладонь мне на левый бок, под рёбра, ровно туда, где это всё и находилось.

Ладонь была ледяная. Не прохладная, а именно ледяная, как мороженое из морозилки, холод прошёл через худи и футболку за секунду и упёрся в кожу.

Я даже не дёрнулся, спасибо квасу. Фина просто держала, прижав посильнее, и смотрела мне в лицо своими голубыми глазищами, и во взгляде был вопрос. Виноватый, упрямый. Как у человека, который делает единственное, что умеет, и не знает, поможет ли.

Я понял, что она пытается сделать. Заморозить. Если почку заморозить, может, систему не пустит и она не вырежет то, что примёрзло.

— Фина, — сказал я. Голос вышел сиплым. — Не надо. Оно так не работает.

Она не убрала руку. Моргнула дважды. Холод под рёбрами стал почти терпимым, тело привыкало, и где-то в глубине этого холода что-то действительно будто притихло. То ли почка, то ли моя собственная паника.

Таймер на экране показывал 00:11:47.

Мы сидели так, и никто ничего не говорил. Котя вылез из-за «Доширака», подошёл к ящику, посмотрел на руку Фины, на меня, запрыгнул ко мне на колени и улёгся, не спросив. Весил он как кирпич, и мурлыкать не стал, только прижался. На экране терминала боковая шкала чуть дрогнула вверх, но мне было уже всё равно.

А потом постучали.

Три удара в стальную дверь. Не кулаком, костяшками, аккуратно, как стучат к соседям по этажу, когда знают, что там не спят. Я вздрогнул так, что Котя вцепился когтями в джинсы.

— Эй, — сказали за дверью. Звенящий голос был приглушён сталью и туманом, но я… я его точно уже когда-то слышал! — Кассир, открывай. Я знаю, что ты здесь.

Рука Фины на моём боку сжалась. Она уставилась на дверь, и лицо у неё… выглядело слегка испуганным.

Лера переводила взгляд с меня на Фину и обратно, и ничего не понимала.

— Денис, — тихо сказала она. — Кто это?

Я не ответил. Просто сидел и слушал, как за дверью переминаются с ноги на ногу, и считал. Ног было две. Ровно две, как положено.

Это пугало сильнее всего.

Глава 9

По обе стороны чего угодно

Второй раз постучали иначе. Не костяшками, а чем-то твёрдым и тонким, будто по двери провели ножкой бокала. И звук был не стук, а звон, который прошёл по стали, перебрался на решётку окошка и затих в пивных бутылках.

— Кассир, — сказали за дверью, и голос изменился, стал выше. — Я знаю, что ты слышишь.

По залу разнеслось контральто. Звенящее, глубокое, собранное сразу из нескольких нот, как будто говорили пять человек одним ртом, и каждый на своей частоте. Оно проходило через дверь без усилий, как через бумагу.

— Кассир. Впусти. В тумане после ваших забав с Пастухом стало слишком много пыли.

Внутри у меня сразу всё встало на свои места, но от этого не стало легче. Чёрная пятница, рассвет, прилавок в разводах от кофе и Гость, который торговался за Фину. Начал с двухсот лет, дошёл до семисот и ушёл, когда небо над гаражами посерело, без угроз, не назвав имени. Она просто сказала тогда, что вернётся, когда у меня будет настроение считать.

Сейчас у меня оставалось одиннадцать минут.

Фина среагировала раньше, чем я успел что-то сказать. Швабра выпала у неё из руки и покатилась по линолеуму, стуча черенком по ножкам стеллажа. И это был первый раз, когда я видел, чтобы она что-то уронила. Обе ладони она прижала к голове, туда, где под волосами сидели чёрные костяные шишки, и вжала их, как будто пыталась вдавить обратно в череп. Потом сделала шаг назад, другой, и оказалась у меня за спиной. Я почувствовал, как её пальцы вцепились в жилетку с двух сторон, ледяные даже через ткань, и как она прижалась лбом к моей лопатке.

Фина не дрожала. Она просто стояла, вжавшись, и дышала редко и тихо. Чего именно хотела от неё стеклянная, я до сих пор не понимал до конца. Но Фина, судя по всему, понимала.

Котя спрыгнул с моих колен и ушёл за «Доширак», не шипя. Просто ушёл, как уходят из комнаты, где начинают скандалить.

Я встал. Поясница отозвалась, но слабо, холод от Фининой ладони ещё держался на боку и глушил всё лишнее.

— Денис, — сказала Лера тихо. — Ты её знаешь?

— Виделись.

— И?

— Торговались. Долго. — я поправил бейджик. — Она хотела купить у меня стажёра.

Лера посмотрела на Фину, которая пряталась за мной, как ребёнок за родителем в поликлинике, потом снова на меня, и в её глазах что-то переключилось.

— Сколько предлагала?

— Семьсот лет.

— Чего?

— Памяти, — я уже шёл к двери, и Фина шла за мной, не отпуская жилетку, так что мы двигались по залу одной конструкцией. — Тоже своего рода валюта.

У амбразуры я остановился и посмотрел наружу.

Она стояла под козырьком, в полуметре от стекла, и рядом с ней чашка капучино на лотке казалась мелкой и домашней, как кружка на подоконнике дворца. Силуэт был женский, высокий, хотя и не такой, как у Вавилонских Сестер.

Но самым интересным было другое.

Она состояла из сотен осколков, граней, пластинок. Богемский хрусталь, зеркальное стекло на старой амальгаме, что-то дымчатое, что-то прозрачное до звона. И они не были скреплены. Просто висели в воздухе плотно, как рыбий косяк, и медленно двигались, когда она дышала… если она дышала. В каждом осколке горело по кусочку неона с вывески. «ПРОДУКТЫ». Подмигивающая «О» дробилась в ней на десятки подмигиваний.

Платье стекало с неё до самого асфальта. Нити кварца, бисер цвета пыльной лаванды, тусклая амальгама на подоле. Шлейф лежал в тумане и чуть шевелился.

Головы у неё не было. Было место, где должна быть голова, и там колыхалась мозаика, и в мозаике я увидел себя… много себя.

В одной грани я стоял сейчас, с бейджиком, бледный. В другой мне было лет восемь и я плакал в школьном коридоре. В третьей я сидел на кровати в общаге и смотрел на телефон, в котором было сообщение от коменданта.

Я посмотрел ей прямо в глаза… в те места, где они по идее должны быть.

— Добрый вечер, — сказал я в стекло. — Чем могу помочь?

— Ночным приютом, кассир. — грани на голове чуть повернулись, выбирая, которой меня отразить. — Твоя иллюминация взбесила бесформенных на перекрёстке. Они теперь мечутся по тупику и толкаются. А я, знаешь ли, хрупкая сударыня. Мне противопоказана давка.

— Понимаю.

— Ну ещё бы. У тебя лицо человека, у которого на кассе горит красная цифра.

Я не стал оборачиваться на монитор. Я и так знал, что там.