Накладная на Тень (СИ), стр. 12

— Ты предлагаешь Особняку заплатить дважды?

— Я предлагаю вам получить своё и оставить меня живым и с почками. Потому что вместо меня новый кассир придет неизвестно когда, и он может оказаться не таким сговорчивым. Дальше. Кредиты у вас я брать не буду никогда, не обижайтесь, но я читал вашу карточку в Терминале…

Я запнулся. Минуту… а что я сейчас вообще выдал? Какая ещё карточка Каруми в Терминале? Во-первых, я ничего такого про Каруми не читал, я ее вообще в первый раз вижу, имя только недавно от Леры и Толика услышал. Во-вторых, у меня нет доступа к базе данных Терминала, она открывается только со второго уровня… Я физически не мог ничего оттуда прочитать…

Каруми молча смотрела на меня, ожидая, когда я договорю.

— Кхм… Вместо этого я хочу письменный отказ от любых будущих требований лично ко мне, к коту и к моему инвентарю номер два. На вашей глине, вашей рукой.

— Инвентарь номер два? — Она поискала глазами и нашла Фину в углу. — А, отбитая овца. Шамхат про неё говорила.

— Отказ от требований к мне, к коту и к овц… к инвентарю, — сказал я.

— Денчик, — булькнула банка, — ты про меня-то не забудь, братуха. Я тоже имущество.

— И к декору.

— Каруми, — сказала Эрранти. — Три минуты.

Каруми подняла палец, и Эрранти замолчала, хотя желваки у нее напряглись.

— Ты знаешь, что такое отказ от требований на Изнанке, кассир? — спросила Каруми. — Это дыра в моём балансе размером с тебя. На тебя ведь можно было бы начислить много.

— Знаю. Поэтому и прошу.

Она смотрела на меня секунд десять. Потом сделала то, чего я от неё не ждал: негромко засмеялась. Не как Шамхат, с мурчанием, а сухо, коротко, как смеются бухгалтеры, нашедшие в чужом отчёте красивую ошибку.

— Ты жадный, — сказала она. — Но твоя жадность знает, где у неё дно. Это редкость. Большинство тонет раньше. — Она подалась вперёд, и запахло медью и сургучом. — Теперь я понимаю, почему Шамхат так носится с тобой. Но ты не Котёнок, кассир, а скорее калькулятор, который научился шипеть.

— Ну-у-у-у… посчитаю за комплимент.

— Комплименты я не выдаю, они обесцениваются при выходе из рта. Считай это оценкой, — Она достала из складок платья тонкий стилус из какой-то тёмной кости. — Диктуй формулировку отказа. Я напишу. Но хранение ты выставишь по ставке, которую я проверю, и если там будет лишний ноль, я его у тебя откушу.

— Договорились, — я решил не уточнять, как она собралась откусывать у меня… м-м-м, лишний ноль.

Я только сейчас понял, что мы оба улыбались, даже вполне дружелюбно. Удивительно…

Торг шёл быстро, цепко, она отбивала мои формулировки, я отбивал её, Лера за моей спиной молча следила, крутя кольцо, а Фина в углу раскачивалась едва заметно, в такт браслетам.

Эрранти смотрела на нас обоих так, словно мы были двумя тараканами, которые на её глазах решили сыграть в шахматы.

— Пункт четвёртый, — сказал я, ведя стилусом по табличке. Клинышки были мне непонятны, но Каруми читала вслух, а я сверял с тем, что она читала минуту назад. — «Хранитель не несёт ответственности за состояние холодного свёртка». Что в свёртке?

— Не твоя забота.

— Моя, если оно растает у меня в ящике. Пункт четвёртый остаётся. Пункт пятый…

— Каруми. — Голос Эрранти изменился. Он стал тише. — Я сказала: три минуты. Прошло одиннадцать.

В зале запахло какой-то химией… Резко, с кислинкой, да так, что защипало в носу. Сильнее, чем от масла.

— Он сверяет, — не поворачиваясь, сказала Каруми. — Это его право как хранителя.

— Мышь просто тянет время. Слабаки всегда так делают, — Эрранти оторвалась от холодильника. Стекло за ней звякнуло ещё раз. — Я устала есть кильку и жечь керосин. От этой мыши пахнет табаком, который лежит у неё под ногами, и она водит палочкой по глине.

— Эрранти, сядь.

— Нет.

— Эрранти!

Она сделала шаг. Я услышал, как под линолеумом хрустнула стяжка. Второй шаг… и она как-то разом преодолела расстояние и оказалась у прилавка. Перчатки со скрипом натянулись, и под матовым латексом что-то вспыхнуло оранжевым, как уголь, на который дунули. Жар ударил мне в лицо, пластиковые зажигалки на среднем ярусе заскрипели, оплавляясь.

— Стоп, — сказал я, отступая на полшага. — Приют. Вы под приютом, вы не можете…

— Я могу всё, — сказала Эрранти. — Я сломаю ваши Правила об колено.

— Эрранти, нет! НЕ СМЕЙ! — Каруми с перепуганным лицом схватила ее за плечо, но было поздно…

Кулак пошёл сбоку, не замахом, а коротко, как в фильмах бьют по стене, чтобы она перестала существовать. Я видел его, успел понять, что увернуться не успею, и ещё успел подумать, что стеклянные бутылки за моей спиной тоже не успеют.

Серая толстовка выросла между мной и кулаком бесшумно. Я не видел, как Фина встала с ящика. А уж то, как она пересекла зал, я не заметил и подавно.

Фина просто как по щелчку пальцев оказалась рядом, и тонкая бледная рука легла на запястье Эрранти в пяти сантиметрах от моего лица. Движение было самое обычное, домашнее, каким ловят банку горошка, съехавшую с полки. Пальцы сомкнулись и…

Кулак остановился.

Это было совсем не как в киношной драке, где кто-то отбивает удар и тот уходит в сторону (и разбивает чьё-то лицо). Кулак просто завис, будто упёрся в стену, хотя стены не было.

Воздух между ними задрожал. Латекс на запястье Эрранти под пальцами Фины засветился так ярко, что я аж прищурился. Рукав моей старой толстовки на руке Фины побурел, задымился и начал тлеть, расползаясь мелкими рыжими дырочками.

Фина не отдёрнула руку. Кожа под тлеющей тканью осталась белой. Её пальцы, которые я сам когда-то грел в ладонях и не согрел, окутал жар, способный, по моим прикидкам, расплавить дверцу холодильника. Но стажёру было всё равно, как батарее на перепады температуры за окном.

Она подняла лицо и посмотрела на Эрранти снизу вверх. Голова чуть набок, глаза голубые, ясные, с тем самым виноватым выражением, с каким она спрашивала, правильно ли вымыла пол.

Губы едва заметно шевельнулись. Я прочитал это так ясно, словно она сказала вслух: ты мешаешь Денису считать, это нарушение порядка, пожалуйста, не надо.

Зрачки у Эрранти расширились, белки залила чернота, а внутри зрачков что-то начало накаляться до цвета спирали в старом обогревателе. Зубы скрипнули так, что я услышал это сквозь гул холодильников.

Она надавила. Я видел, как напряглось плечо под кожаной курткой, как провернулся корпус, как ботинок вдавился в бетон ещё сильнее…

Фина не сдвинулась ни на миллиметр. Пальцы на запястье не побелели, не дрогнули, девушка просто держала, с той же силой, с какой держали бы черенок швабры.

— Эрранти! — Каруми дернула сестру. — Отойди от неё! Это актив Магазина, ты платишь за него, если…

— Пусть отпустит, — выдавила Эрранти сквозь зубы. Голос стал глухим, как из трубы. — Пусть эта тварь отпустит мою руку.

— Фина, пожалуйста, — сказал я. — Полы. Вспомни полы. У нас восьмёрка в коридоре…

Ничего. Голубые глаза смотрели на Эрранти, и в них не было ни злости, ни страха… ничего, только внимание и чуть-чуть вины.

— Ну в таком случае… — Эрранти оскалилась, как акула, учуявшая кровь в воде.

Из-под пола пошла вибрация. Сначала мелкая, как от проходящего трамвая, потом крупнее. Пивные бутылки в холодильнике зазвенели. Банка с укропом за моей спиной поехала к краю полки. Толик заорал оттуда что-то про то, что он сейчас упадёт и всех нас задавит.

Ценники посыпались с полки с чипсами. За ними поехали сами чипсы, пачка за пачкой, с шуршанием, как снег с крыши. На верхнем стеллаже загремела тушёнка. Одна банка упала, покатилась и остановилась ровно у ботинка Эрранти, и там, на линолеуме, её бок начал темнеть.

— Фина, — сказала Лера очень ровно. — Отпусти, пожалуйста. Иначе всех собак повесят на тебя.

Эрранти давила. Фина держала. Между ними дрожал воздух, тлела моя толстовка, и оранжевый свет под латексом пульсировал всё чаще, в такт пульсу, которого у неё было сто восемьдесят в покое.