"Зарубежный детектив 2026-31". Компиляция. Книги 1-12 (СИ), стр. 155

Он многозначительно помахал рукой. Верная собачонка преданно заглянула снизу вверх в глаза хозяину. Но хозяин не удостоил ее взглядом.

Тогда, вместо того чтобы тявкнуть, собачонка стала канючить:

— Э-э, господин комиссар, а не лучше ли нам сейчас… я имею в виду…

Футт рявкнул короткое «нет» и посмотрел на него сверху вниз.

Я чувствовал себя в роли зрителя, наблюдающего урок дрессировки, и спросил Футта:

— То, что он умеет стоять по стойке «смирно», я видел, а за палкой он может сбегать?

Футт засмеялся. Не по-настоящему, но все же. Мне вдруг стало жаль его пса. Тот смотрел на меня с таким выражением, будто я растрепал всем, что у него крошечный член.

— Посмеялись, и хватит. А теперь утрите сопли с подбородка, а то опять кто-нибудь позлорадствует на ваш счет.

Он моментально ухватился за свой подбородок. Теперь наступила моя очередь рассмеяться.

Прежде чем я нашел дверь отдела по борьбе с наркотиками и постучал в нее, я услышал, как подошел лифт и оба моих приятеля сели в него. Наблюдая сцену между хозяином и его дворнягой, я чувствовал себя в роли кости.

Низкий голос протяжно ответил из-за двери, разрешая войти, и я нажал ручку. Кабинет находился на солнечной стороне, и я, войдя в комнату, невольно зажмурился.

Это был просторный кабинет, в котором стояли три обшарпанных письменных деревянных стола, заваленных залежавшимися бумагами. За столом сидел человек с лицом интеллигента, частенько страдающего от головной боли. На нем были очки с толстыми стеклами. Он снял их и с мученическим выражением лица грыз дужку оправы. Перед ним дымилась чашечка с черным кофе. В углу тихо бормотал приемник, передающий прогноз погоды. В воздухе стоял крепкий сигарный запах. Владелец кабинета страдальчески сморщил лоб, будто ему на голову свалился мешок картошки, и посмотрел на меня, как на зубного врача.

Поскольку он не проявлял желания первым открыть рот, это сделал я.

— Доброе утро. Меня зовут Кемаль Каянкая. Мне тут к Рождеству подарили лицензию частного детектива, и я уже раскрыл одно дело: изобличил Санта-Клауса как голубого, а теперь хочу доказать, что он был еще и иерусалимским наркоманом.

Никакой реакции не последовало. Он лишь молча посмотрел на меня с выражением человека, страдающего мигренью. Если бы я был добрым человеком, я должен был дать ему таблетку аспирина. Но я к таковым не относился.

— Я делаю вам предложение, как можно избежать тягостного для вас разговора. Если вы пошевелите левым ухом, это будет означать согласие, если правым — отказ. А теперь я поставлю три прямых вопроса. Хорошо?

Вместо того чтобы шевельнуть правым ухом, он просто ответил: «Нет».

Последовала небольшая пауза. И это все, на что я мог рассчитывать?

— Не знаю, кто вы такой. Да, собственно говоря, и знать не хочу. Если вы явились только для того, чтобы валять здесь дурака, попрошу вас немедленно уйти. У меня много дел.

Он вынул из кармана брюк жеваный носовой платок и начал протирать очки.

— Я пришел, чтобы узнать, есть ли в отделе по наркотикам бумаги, касающиеся некоего Ахмеда Хамула. Он на прошлой деле недалеко от вокзала споткнулся и напоролся на нож.

Хозяин кабинета надел очки и стал похож на студента, грызущего гранит германистики, который всю ночь корпел над учебниками, и явно не вписывался в полицейский интерьер.

— Даже если бы такие бумаги существовали, вы, как и любой человек с улицы, не увидели бы их. Не тратьте понапрасну свое и мое время, идите с вашими шуточками в другое место. Уверен, что, если хорошенько поищете, найдется человек, который оценит ваш юмор.

Он сложил руки и принял позу профессора, только что закончившего длинный доклад и надеющегося, что у студентов теперь нет к нему вопросов.

— Чем или кем нужно быть, чтобы получить доступ к документам?

— Вы не относитесь ни к одной из таких категорий.

— Ну, что же, не отношусь так не отношусь. Но мы еще увидимся, — добавил я, не имея ни малейшего представления, как и когда.

Душные коридоры полицейского управления остались позади, и я оказался на залитой солнцем улице. Мимо пронесся парень в протертых до дыр джинсах. Я смотрел ему вслед, пока его лохмотья не потерялись из виду.

Я завернул в ближайшую телефонную будку, чтобы позвонить бывшему комиссару криминальной полиции Теобальду Леффу, который два года назад вышел на пенсию. Я познакомился с ним, когда он разыскивал мою бывшую клиентку по делу об убийстве. Это был первый и последний полицейский, с кем я водил знакомство и с которым мы понимали друг друга.

Лефф, со всеми почестями отправленный на заслуженный отдых, наверняка мог получить доступ к интересующим меня бумагам. Я бросил в щель автомата две монеты по десять пфеннигов и набрал его номер. После трех гудков в трубке зазвучал запыхавшийся голос, который попросил немного подождать, не то убежит молоко на плите. Это была жена Леффа. Они женаты уже сорок лет и ведут счастливую скучную семейную жизнь. Стоя в вонючей телефонной будке, я чувствовал, что весь взмок от пота. Пахло чьей-то чесночной отрыжкой.

Наконец фрау Лефф снова взяла трубку и поинтересовалась, кто звонит. Я ответил, кто я и что мне нужно. Она сообщила, что сейчас муж в городе, но он должен скоро вернуться и что она приглашает меня пообедать с ними. Я поблагодарил за приглашение, повесил трубку и помчался по названному адресу.

ГЛАВА 3

Супруги Лефф проживали в Нидер-Эшбахе, пригороде Франкфурта.

Желтоватые, лепящиеся друг к другу коробки домов с черепичными крышами отличались друг от друга только номерами. Вокруг все было ухоженно и зелено. Перед каждым домом одинаковые газоны размером четыре на четыре метра, обрамленные аккуратными цветочными бордюрами.

У всех однообразные низкие заборы, окрашенные темно-коричневой краской, с заостренными верхушками, которые годились разве на то, чтобы выкалывать глаза играющим детям. В долгие летние вечера в воздухе стоит запах жаренного на углях мяса — это в своих садиках возятся возбужденные отцы семейств в неизменных темно-синих тренировочных костюмах, поджаривая на гриле сосиски и котлеты. На малой скорости я подрулил по тихой улочке к дому номер 34. Припарковавшись, я вышел из машины.

Из открытых окон доносился запах готовящейся стряпни. Из окна на нижнем этаже доносился женский голос, напевающий: «Мысли свободны…»

Я толкнул калитку и чуть не сбил ногой уродливого гномика, каких ставят в садах, и нажал на щеколду. «Бим-бам», — раздалось в ответ.

Дверь открыла фрау Лефф в фартуке в пестрый цветочек.

— Господин Каянкая! Добро пожаловать. Обед почти готов. Мой муж в гостиной.

Для своих шестидесяти лет она была в прекрасной форме и сохранила оптимизм. В противоположность супруге, муж вел, не считая выращивания салата на грядке, довольно унылую жизнь пенсионера. Самую большую радость для него составляло рассказывать благосклонным слушателям о своих былых подвигах на полицейском поприще.

Минуя небольшую прихожую со светло-коричневыми обоями, я прошел в гостиную. Когда семейство Леффов переехало в этот дом, первое, что они сделали, — прорубили громадное окно в углу комнаты и в соответствии с ним переоборудовали все пространство. У огромного окна стоял комплект мягкой мебели, обтянутой велюром кофейного цвета. Кресла были поставлены таким образом, чтобы на них падал приглушенный мягкий свет. На стенах висели гравюры с изображением замков и коврики с пасторальными сюжетами. Их вышивала долгими зимними вечерами госпожа Лефф. На двух низких столиках были разложены журналы по садоводству и газеты с программами телепередач.

Лефф, сложив руки, сидел в кресле и смотрел в окно, любуясь открывавшимся из него видом на сад.

Когда я вошел, он поднялся и, шаркая домашними тапочками, двинулся ко мне навстречу.

— А, господин Каянкая… рад вас видеть.

Я пожал его сухонькую ручку. У Леффа была пышная седая шевелюра, которую в первый момент можно было принять за меховую шапку. Узкое лицо, изборожденное мелкими морщинами, было похоже на печеное яблоко, на котором торчал орлиный нос.