Близняшки от бывшего мужа, стр. 18

Зажмуриваюсь и стискиваю кулаки. Я этот тембр из тысячи узнаю, будь он проклят. Исаев явился. Меня такая злость берет, что я едва зубами не скриплю. Приехал, привез первой жене еду, а потом ко второй побежит. Султан, мать его.

Выхожу в прихожую, бегло осматриваю ее. Помещение все заставлено коробками, игрушками, какими-то пакетами. Мой взгляд перемещается с них на Богдана – он как раз заносит из тамбура последние пакеты, забитые, похоже, едой, и закрывает дверь. Молча прожигаю в нем дыру.

- Это стульчики для кормления, - как ни в чем не бывало, поясняет Исаев, тыкая на две продолговатых коробки, - сейчас разденусь и соберу их.

- Вижу, что стульчики, - цежу я и складываю руки на груди, - что, серьезно надолго решил меня здесь оставить?

- Могу унести, если тебе удобно без них детей кормить, - вместо ответа набычивается он.

Мы сверлим друг друга недобрыми взглядами. Богдан ведь прекрасно понимает, что мне тяжело справляться одной с близнецами и даже кормить их не так удобно сейчас, как с этими треклятыми стульчиками. Не говоря уже о том, что сажать их на обычные просто небезопасно – они ведь постоянно на что-то отвлекаются и рискуют свалиться вверх тормашками.

- Богдан, - имя почти бывшего мужа из моих уст сейчас звучит тяжело и весомо, без каких-либо ноток радости, что были раньше. Хватит. Я больше не позволю собой пользоваться или помыкать.

Исаев вскидывает подбородок выше, пробивает глазами хищно.

- Пошел. Ты. – Произношу раздельно и с внутренним удовлетворением наблюдаю за тем, как лицо мужчины вытягивается от удивления.

- Что ты сказала?

- Я сказала: пошел ты, - даже договорить ему не даю, - со своими стульчиками, игрушками или что ты там еще припер. Можешь тащить это все своей Лизе, с которой вы весело кувыркаетесь до сих пор, и задаривать ее. Готовиться к будущему совместному ребенку, если он будет.

- Не будет. Я больше не могу иметь детей.

Кажется, признание дается Исаеву нелегко.

- Какая жалость, - хмыкаю я.

Это неправильно, но я ощущаю внутреннее удовлетворение. Бумеранг все-таки существует и прилетел обидчику прямо в его наглую морду.

- Я и не ждал от тебя сочувствия.

- А ты его заслужил? – иронизирую, - После всего, что сделал?

Исаев хмурится, трет переносицу.

- Послушай… я поступил как настоящий козел, это правда. Я не прошу меня простить, знаю, что это невозможно. Просто… давай хотя бы ради детей все решим более-менее мирно.

- О, как благородно! Ты говоришь это, а потом угрожаешь отнять их!

- Ничего этого не будет, если мы договоримся полюбовно.

- Полюбовно, по-твоему, это как? Я должна оставить своих детей тебе на воспитание и быть рядом с ними приживалкой? Чтобы, если твоя левая пятка захочет или Лиза надоумит, ты меня сразу же выставил из дома?

- Хватит пенять мне Лизой. Мы с ней не живем вместе, - рычит Богдан.

- Да какая, к чертовой матери, разница?! Это ведь не мешает тебе с ней спать.

- Мы не спим, - признается он глухим тоном, - за два года это случилось лишь пару раз.

- Мне тебя поздравить с этим фактом или посочувствовать?

От былой понимающей Снежаны и следа не осталось. Теперь вместо нее язвительная особа, которая за словом в карман не лезет. Мою ярость питает жгучая обида, а еще злорадство. Лиза мне недавно пеняла, что я, мол, их с Исаевым счастье не могу ей простить, а оказывается и нет ничего. Встретиться за два года переспать пару раз – это даже отношениями назвать язык не поворачивается. Выходит, не так уж и безоблачно Лизино счастье, построенное на нашем разрушенном браке.

Но все это лишь со слов Богдана, так что сказанное нужно делить как минимум надвое. Больше я всяким россказням не поверю, тем более он вполне может врать. Зачем? Да хоть чтобы расположение заслужить – смотри, какой я молодец, всего два раза в койку сестренку твою затянул, а мог бы и каждый день. Ну просто благородный рыцарь.

- Я жалею обо всем, что натворил, - внезапно огорошивает Исаев.

А вот это признание обезоруживает. После наших перепалок, после всего, что случилось, я уже как-то свыклась с мыслью, что никакого раскаяния не будет, даже пары слов я не заслужу таких.

- Ты… что? – даже переспрашиваю, потому что поневоле кажется, что ослышалась.

Богдан морщится, как от боли, смотрит на меня исподлобья. Долго, мучительно долго. Кажется, я воочию вижу, как ему выворачивает душу – ох, не привык господин Исаев виниться и просить прощения, совсем не привык.

- Я жалею о том, что сделал. Довольна теперь? Или еще повторить? – Спрашивает так, словно я его извиниться вынудила, причем как минимум приставив пистолет ко лбу.

- Ясно… - бормочу я. – Да нет, Богдан. Твои извинения уже ничего не исправят.

Он сцепляет крепче зубы, так, что желваки по скулам ходят, смотрит не на меня, а в пол. Неужели ожидал какого-то другого ответа? Когда Исаев поднимает взгляд и наши глаза встречаются, в них столько всего, что я даже теряюсь. Боль, злость, опустошение, горечь.

Богдан перешагивает коробку, лежащую под ногами, оказывается вдруг рядом, слишком близко. Непозволительно, учитывая, что мы теперь чужие друг другу люди. Я застываю, широко распахнув глаза. Не станет же он… не посмеет, не должен…

Кажется, что вот-вот наши губы соприкоснутся, но в последний момент он делает шаг в сторону и огибает меня. Я растерянно смотрю в его спину.

- Куда ты? – обескураженно.

- К детям, - бросает глухо через плечо.

- Они спят уже, - отрезаю я и фыркаю, складывая руки на груди, - раньше надо было приходить.

- Я хотя бы просто посмотрю, - бурчит Богдан.

- Близняшки спят слишком чутко, не надо их тревожить. Если хочешь посмотреть на детей, приезжай, когда они не спят.

Исаев разворачивается на пятках, пробивает снова взглядом насквозь. Я прекрасно помню, насколько он взрывоопасен. Отца у него не было и Богдан всегда всё пытался контролировать, продумывал все возможные варианты развития событий. Что бы ни случилось, у него всегда был план. Ему просто жизненно необходимо ощущать это чувство контроля, что он хозяин жизни, держит руку на пульсе и всё идет в точности так, как он и запланировал.

Сейчас, видимо, Исаев в полном раздрае от случившегося. Внезапные дети и бывшая жена, свалившиеся как снег на голову, пошатнули всю выстроенную стратегию, выбили из колеи. Меня это даже забавляет. Наконец-то хотя бы не я одна чувствую, что у меня почва из-под ног разом ушла, как в невесомость выбросило.

Не знаю, сколько бы мы еще прожигали друг в друге дыру взглядами, но Богдан вдруг складывает руки на груди и огорошивает вопросом в лоб:

- Ты спала с Максом?

От изумления я даже рот приоткрываю и не сразу понимаю, о каком именно Максе речь.

- Что? – выдавливаю через силу.

- Ты спала с моим лучшим другом? Максом Акерманом? – раздраженно переспрашивает Исаев и цедит, глядя на меня тяжелым жестким взглядом, - Это в честь него ты назвала моего сына?

Это предположение настолько внезапное, что с губ сам собой срывается смешок. Я все еще не до конца верю, что Богдан не шутит, а спрашивает всерьез. Но Исаев от моей реакции мрачнеет еще больше, давит своей агрессивной аурой.

- Ты это серьезно? – все же фыркаю я, не выдержав, - Я с ним общалась последний раз, когда вы по телефону созванивались, и то лишь «привет» сказала. Ты же сам знаешь, что Макс уехал, когда мы еще в браке были.

- Разве это помеха?

Объяснение бывшего мужа, кажется, вообще не устраивает, и я не выдерживаю:

- Ах да, точно! – охаю наигранно, настолько меня воспламеняет его реакция, - Когда это брак был помехой измене, да, Богдан? Ты ведь об этом как никто другой знаешь!

- Не паясничай, Снежана.

- А что еще мне делать, когда мой бывший муж пытается меня в измене уличить, когда у самого рыльце в пушку!

Исаев срывается с места так быстро, что от испуга я на автомате подаюсь назад и вжимаюсь спиной в стену. Кулак Богдана прилетает рядом с моей головой, впечатывается в поверхность, и он рявкает, нависая надо мной грозовой тучей: