Лекарь Петра Великого (СИ), стр. 75

— До обеда на мне еще три сарая и два барака, господа, — с ходу прохрипел майор. — Так что без долгих речей. Показывайте больных и подавайте счет.

Майор первым шагнул в сарай, я шел на шаг позади.

Пол после паводка так и не просох, но больные лежали сухо, на поднятых санях. У каждого на шее висела деревянная бирка с зарубками; тяжелых держали в тепле у печи, ходячие были ближе к воротам. Перевязочную лавку застилала чисто вымытая вощеная клеенка.

Майор прошел по мосткам до печи и обратно, молча оглядывая порядок. У саней Осипа он остановился. Тифозный сидел, привалившись спиной к стене, и ел кашу из миски, которую держал Захар.

— Этот чем болен?

— Сыпная горячка, ваше благородие, — ответил я. — Позавчера ночью умирал, сегодня сам ложку держит.

Майор коротко хмыкнул и вышел обратно на свет к воротам. Там писарь уже раскрыл свою тетрадь:

— По лазаретной ведомости за этим сараем числится семеро умерших, ваше благородие. На доске же у ворот у них всего четыре черты вырезано.

Майор повернулся к столбу, сам пересчитал глубокие зарубки под черепом и посмотрел на меня:

— Чем объяснишь разницу? Коротко.

Я достал из-за пазухи разграфленный лист и подал ему:

— Четверо умерли у нас в сарае, ваше благородие. Это те, кого привезли в горячке уже без памяти. Еще троих доставили на телегах по раздаче штаб-лекаря мертвыми. Стали снимать их с подвод — они уже холодные.

— Чем докажешь?

— Тех троих привезли еще до этой ведомости, за них сейчас скажут сами обозные и свидетели. Уже третий день за каждого привезенного мертвеца старший возница ставит крест вот в этом столбце при сдаче, а каждый выписанный в строй ставит крест в соседнем.

Майор принял лист и медленно, строку за строкой, провел пальцем по всем пяти столбцам. Штабные счеты он сводить умел, и лист ему, похоже, пришелся по душе.

Стоявший у своих розвальней старший обозный снял шапку и шагнул вперед:

— Я тех троих сам с телеги снимал, ваше благородие. Холодные были, еще в дороге окоченели. То и служители видали, и старший подлекарь Митрофан.

— Было такое, ваше благородие, — глухо подтвердил Митрофан, комкая в руках шапку. — Мертвыми их привезли, сам видел.

Писарь густо покраснел и уткнулся в тетрадь. Похоже, ведомость он заполнял со слов людей Фогеля и на телеги не глядел.

— Позвольте, ваше благородие, — вмешался Фогель, опершись на трость. — Счет счетом, только в этом сарае творится прямое самоуправство. Этот Васька самовольно отменил мой приказ. Я велел поить всех, кто мается животом, казенной ревенной водкой по европейским прописям. Он давать ее запретил. Кроме того, травы для больных закупались на рынке мимо полковой аптеки.

— Со счетом ясно, господин штаб-лекарь, а пустых речей мне не нужно. — Майор вернул мне лист и спросил в упор: — Почему не дал людям ревенную водку?

— Потому что ревенная водка — слабительное, ваше благородие. У больных от кровавого поноса и так вся вода из тела ушла. Дай я им слабительного — к утру бы все двенадцать человек умерли. На дубовой коре и толченом угле выжили все до одного.

Майор молча перевел взгляд на Фогеля.

Келлер тем временем шагнул вперед и подал майору две сложенные бумаги:

— Вот латинская расписка вдовы аптекарского подмастерья за травы и мох, ваше благородие, с цеховой печатью и ценой за каждый мешочек. Куплено на мои деньги. А вот бумага дьяка Преображенского приказа по делу торговца, который продавал на рынке белену под видом лекарства. Отравленного им солдата подбросили ночью к нам в сарай, и Вассили вытащил его с того света.

Майор проверил печать на расписке, затем внимательно прочел бумагу дьяка и вернул оба листа Келлеру.

— Сколько людей вернул в строй? — спросил он меня.

— Одиннадцать человек, ваше благородие. Девять зарубок на доске под сердцем и двое за последние дни под крестами в листе. Каждый ушел на своих ногах.

Тут ворота сарая распахнулись. На мостки вышел Павел, опираясь на высокий костыль и держа правую ногу в берестяной шине на весу. В три шага драгун дошел до воротного столба и вытянулся во весь рост.

Майор оглядел драгуна, шину поверх штанины и костыль. Фогель открыл было рот, но Митрофан опередил его — заговорил громко и отрывисто:

— Этому драгуну господин штаб-лекарь велел ногу под корень пилить, ваше благородие! Сказал, пулю не достать и к утру сгорит. А Васька его к себе забрал, пулю вынул и ногу спас!

Фогель резко повернул голову к своему старшему подлекарю. Митрофан побагровел, но глаз не отвел.

Майор потер пальцами переносицу и убрал руки за спину:

— Картина ясная. Сарай господина Келлера спор выиграл, так я в штаб и доложу. — Он кивнул на Павла и раскрытые ворота. — Отсюда люди в строй возвращаются, а не на погост.

Келлер коротко кивнул мне, и я впервые за утро выдохнул.

Фогель между тем тонко улыбнулся, переложил трость из руки в руку и шагнул к майору:

— Прекрасно, господин секунд-майор. Только весь этот спор не стоит и гроша. Старший этого сарая — беглый дезертир из драгунского полка. Господин же Келлер умышленно укрывал его у себя от суда.

Келлер стоял спокойно. Майор устало нахмурился:

— Чем докажете?

Фогель махнул денщику, и тот вывел вперед Семена. Драгун сдернул шапку и выкрикнул:

— Нашего полка человек, ваше благородие! Под Гродно от шведа сбежал, как и по осени из роты бегал!

Все у ворот замолчали, только скрипнул костыль под рукой Павла. Служители растерянно переглянулись.

Я молчал. Сейчас слово было за другими.

Павел оттолкнулся от столба и шагнул вперед на костыле:

— Врет он, ваше благородие! Это не беглый мужик, а нашей третьей роты капрал Василий Долматов, которого на Гродненском мосту шведы рубили! — Он зло мотнул головой в сторону Семена. — Ты, Семен, в ту ночь за рекой при коноводах стоял и моста в глаза не видал!

Семен дернулся и прикусил язык. Келлер шагнул к майору и подал ему лист с красной сургучной печатью:

— Выписка из ротной книги за подписью капитана, ваше благородие. В бегах Долматов никогда не состоял, числился пропавшим в ночном деле.

Майор развернул выписку и пробежал глазами строки. Улыбка с лица Фогеля сошла.

— У меня есть еще свидетель, ваше благородие! — быстро заговорил голландец. — Подлекарь Лобанов своими ушами слышал, как этот человек признавался в побеге. Лобанов, выйдите сюда!

Прохор вышел из ворот сарая, сперва придержавшись рукой за косяк. Лицо у него было серое, но до майора он дошел сам и вытянул из-за ворота рубахи медный крест.

— Говори, что слышал, — велел майор. — Помни: под присягой стоишь.

Прохор поцеловал крест и заговорил хрипло, но внятно:

— Слышал я их разговор, ваше благородие, зимой у реки во второй деревне. Первым там заговорил вот этот рыжий, Семен. Спросил: «Итак, принес, что я просил?». Деньги он с Долматова тряс за молчание. Знал, что тот после боя память потерял, пугал петлей и в роту о живом командире не доложил.

Семен попятился, прямо на руки денщику и конвойному драгуну.

— А про то, что он сам сдаваться собирался⁈ — голос у Фогеля дрогнул. — Говорите же, Лобанов, вы сами мне докладывали!

— И такое слово было, — кивнул Прохор. — Капрал тогда ответил, что денег у него нет, поэтому пойдет он сейчас сам в полк с повинной, а заодно расскажет при свидетелях, как Семен его три дня покрывал и серебро вымогал. Тем он вымогателя на испуг и взял. Семен при мне сразу побелел и на попятный пошел — пошутили, мол, и хватит.

Фогель медленно повернулся ко мне, уже не пряча злости в глазах.

Тогда заговорил я, глядя прямо на секунд-майора:

— Дозвольте один вопрос, ваше благородие. Господин штаб-лекарь знал от подлекаря о «беглом» уже пятый день. Почему он не доложил в штаб сразу, как требует устав, и оставил беглого при больных до самого конца спора?

Майор перевел тяжелый взгляд на Фогеля. Ответа у штаб-лекаря не нашлось.

— Взять под караул, — майор кивнул первому конвойному на побелевшего Семена. — За вымогательство и за то, что скрыл живого унтер-офицера своей роты. В штабе с ним разберутся.