Лекарь Петра Великого (СИ), стр. 67

Оставалось понять одно: сколько у меня в запасе дней и кто я, черт возьми, такой на самом деле.

Глава 23

Утром Прохор все еще горел, но дышал уже тише. Я приложил ухо к его спине между лопаток и прислушался: влажные хрипы внизу легких никуда не делись, воспаление так быстро не отступает.

Тимоха сидел на краю лавки с кружкой теплого настоя таволги и упорно прятал глаза. После ночного разговора мальчишка, похоже, все еще боялся, что я передумаю и выгоню его вон.

— Подложи ему что-нибудь под спину, — велел я. — Пусть полусидит, так ему легче будет откашливаться.

Тимоха торопливо подсунул Прохору свернутый полушубок и снова уткнулся взглядом в кружку.

Я достал свою флягу и налил в деревянную ложку немного хлебного вина. Прохор пятые сутки почти не пил. Резко обрывать запой пьющему человеку, да еще при таком жаре — прямой путь к белой горячке. Пара ложек спиртного время от времени не дадут ему сорваться в тяжелый бред с судорогами.

Подлекарь проглотил вино и слабо поморщился, так и не открыв глаз. Спиртное у меня было на строгом счету, я берег каждую каплю для промывки ран и швов. А теперь отдавал его человеку, который сдал меня голландцу. Но лечат все-таки не за хорошее поведение.

Осип у полога горел десятые сутки. Евсей поил его с ложки по глотку, чередуя подсоленную воду и травяной настой. Пульс у парня частил, но держался ровно. До перелома болезни оставалось два-три дня, и тогда станет ясно, выдержит ли истощенное сердце резкий спад жара.

Выйдя во двор, я тяжело опустился на чурбак у ворот, прямо под нашей счетной доской. Дерево под моим весом сразу ушло в раскисшую после паводка грязь.

Положение выходило скверное. Фогель знал, что я беглый, но почему-то медлил. Ему явно не хватало живого свидетеля. Слов пьяного Прохора для военного суда маловато — нужен тот, кто прямо ткнет в меня пальцем перед начальством. Скорее всего, люди Фогеля уже искали Семена по драгунским полкам.

Сколько у меня оставалось времени, я не знал, но вряд ли много. Нужно было трезво прикинуть варианты.

Собрать сумку и податься в бега за реку или с обозом? Глупость. Без подорожной бумаги меня схватят на первой же заставе, а побегом я только докажу перед Келлером и штабом, что Фогель был прав.

Пойти с повинной к самому Келлеру или к начальству? Тоже шаг вслепую. Я ведь понятия не имел, в чем именно меня обвинят. Одно дело, если прежний Василий просто отбился от своих в ночном бою под Гродно, и совсем другое — если он бросил пост, украл казенные деньги или убил кого-то на дуэли. Пока я сам не знаю правды, любое признание может стоить головы.

Оставалось перехватить Семена раньше людей голландца. Но Семена я сам взял на крючок у реки, припугнув доносом за молчание. Денег он от меня больше не ждет, а значит, при встрече разговаривать не станет — просто поднимет крик и позовет караул. Искать же свой полк через штабного писаря и вовсе нельзя: писарь кормится с руки Фогеля, и мой вопрос к вечеру ляжет голландцу на стол.

Выходило, мне нужен кто-то другой из того же драгунского полка. Человек, который знал прежнего Василия в лицо и мог рассказать мне правду до того, как за мной придут. Вот только где его взять, я пока не представлял.

От ворот, осторожно ступая по жердям, шел Евсей с глиняным горшком в руках. Вид у старика был до того довольный, будто он и думать забыл про свою больную поясницу.

— Вот, Василий, льняное масло, — он бережно поставил горшок мне под ноги. — Обозный сам налил, да еще и спасибо сказал.

— Неужто проникся рассказом про гниющие полозья? — усмехнулся я.

— А то как же! Я так вздыхал да охал, что он чуть слезу не пустил над своими казенными санями.

Я достал из-за пазухи желтый круг воска, полученный вчера от Марты.

— Растопи воск в масле на слабом огне, только гляди, чтобы не вспыхнуло. Холст я к обеду у Келлера возьму, пропитаем его горячей смесью, и будет нам непромокаемая клеенка под лежачих.

Евсей обеими руками унес горшок к печи. В дверях мелькнул Тимоха и тут же спрятался обратно в полумрак сарая. Ночью я пообещал мальчишке прикрыть его, и слово надо было держать. С этого я и решил начать день.

Старшего подлекаря Митрофана я нашел у верхнего сарая. Он стоял над поленницей и отчитывал молодого служителя за сырые дрова. Увидев меня, старик махнул рукой, отпуская парня.

— О, Василий, — Митрофан вытер ладони о фартук. — Никак опять угля принес?

— Не угля, Митрофан. Разговор у меня к тебе, и он тебе не понравится.

Старик сразу перестал улыбаться и настороженно покосился на ворота своего сарая.

— Ну, говори, раз пришел.

— Твой вихрастый поймал моего мальчишку на украденном сухаре. Теперь пугает его батогами и грозится в реке утопить. Тимохе двенадцать лет, Митрофан.

— Да брось, — подлекарь недоверчиво нахмурился. — Дурни они у меня горластые, это верно. Но чтобы мальца рекой стращать… С чего ты взял, что он тебе со страху не наплел?

Он упер руки в бока. Похоже, Митрофан сам ругал своих работников, но чужому оговаривать их не давал. Сказать напрямую про допрос Прохора я не мог, но доказательство у меня было железное.

— Не соврал он, Митрофан. Ты ведь сам мне вчера у бани жаловался, что вихрастый бегает к денщику голландца и глаза от тебя прячет? Вот тебе и ответ, зачем он туда бегал. В ту ночь, когда он поймал Тимоху на сухаре, они с денщиком заставили мальца выкрасть у меня с полки зеленый штоф Фогеля с ревенной водкой и передать им за плетнем. А как получили штоф — тут же мальчишку голландцу и сдали. Не веришь мне, так позови вихрастого да спроси в лоб про штоф за плетнем, сам на его лицо посмотришь.

Митрофан открыл было рот, но промолчал. С минуту он тяжело смотрел на поленницу, сопоставляя пропажу штофа, вчерашнюю ухмылку Фогеля на докладе и беготню своего служителя. Потом зло сплюнул в грязь.

— Сволочи, на малого лезть… — Он оглянулся на сарай и понизил голос: — Я ведь им еще после той драки у проруби строго-настрого наказал ваших не трогать и за Прохором не следить. А они, выходит, у меня за спиной мальчонку в оборот взяли?

— Выходит, так.

— Ну я им устрою правеж, до конца службы не забудут, — старик сжал кулак так, что побелели костяшки. — Подлости я у себя не потерплю. Велели с тобой тягаться — я честно тягаюсь, а пакостить исподтишка не нанимался.

— Только про меня и Тимоху вихрастому ни слова. Скажи, сам приметил, как он с денщиком у плетня шептался, иначе мальца со зла точно со свету сживут.

Митрофан кивнул и тяжело вздохнул. Злость у него прошла, и на лице осталась одна привычная усталость.

— Мне бы и своих забот за глаза хватило, парень. Думали, распутица дороги развезла, так хоть передохнем без новых раненых. Куда там! Шведы и по грязи шастают — вчера наш конный разъезд за мельницей на них напоролся. Привезли к нам троих драгун: один еще в дороге помер, второй ночью преставился, а третий вон в углу лежит, мучается. Батюшка Генрих поковырял ему рану железным щупом, пули не сыскал и велел завтра поутру ногу отнимать. Да только он, по всему видать, и до утра не дотянет — горит весь.

При слове «драгуны» я сразу насторожился.

— Драгуны, говоришь? И этот один еще живой? Покажи мне его, Митрофан.

— Ты что, парень, с ума спятил? — старик даже отступил на шаг. — Это больной самого штаб-лекаря. Увидит он тебя в моем сарае — обоим розог всыплет!

— Я только взгляну. Руками трогать не стану, пока сам не дозволишь.

— Да на кой он тебе сдался?

— На то, что я лекарь, Митрофан, а у человека нога под пилу идет. Ты мне пять минут назад за уголь спасибо говорил? Вот и выручи в ответ, пусти глянуть.

Старик засопел и поскреб бороду. Спорить ему явно не хотелось, да и отказать после угля, спасшего его больных, было совестно.

— Ох, доведешь ты меня до греха… — махнул он рукой. — Пошли. Батюшка Генрих сейчас у себя обедает. Только живо.