Лекарь Петра Великого (СИ), стр. 45
Возница попятился и чуть не выронил шапку.
— Да вы что! Я за них серебром платил! Мне их тут, в лагере, продали, у обозных.
— У каких еще обозных?
— У тех, что от своего обоза отстали. — Возница растерянно оглянулся на меня.
— И где ж они теперь, твои обозные?
Возница только развел руками. Офицер кивнул. Другого ответа он, видно, и не ждал.
— Значит, так, — сказал офицер. — Либо штраф плати за порубку, либо вези дрова назад в город, все до полена. А не то оба под арест пойдете.
Сомневаюсь, что в этой армии штрафы за вырубку вообще существовали. Рубили все. Словно нас намеренно пугали.
— Да за что ж штраф? Дрова-то купленные!
— Нам того не ведомо, — пожал плечами солдат. — Велено вернуть, вот и вернем, хочешь ты или нет.
Офицер повернулся ко мне.
Евсей с поленьями в руках вернулся от печи к воротам. Гришка так и стоял у саней с ворохом бересты.
Отдавать дрова я не собирался. Без них сарай опять ночевал бы в холоде.
Я шагнул к офицеру.
— Ваше благородие, эти дрова для больных. У меня в сарае восемь десятков человек, а ночью опять морозит. Неужто их на морозе оставите?
Офицер оглядел меня с головы до ног, задержался на шведском плаще и хмыкнул.
— Дрова нынче всем нужны, парень, хоть больным, хоть кому. Так что не встревай, коли сам под арест не хочешь.
Спорить с караулом было бесполезно, но и отставать так я не собирался. Вместо того чтобы дальше спорить, я широко и радушно улыбнулся офицеру.
— Ну, раз велено, ваше благородие, так забирайте. Разве ж я против? — Я кивнул себе за спину. — Жаль, конечно, что вы нас оставляете без них. Мы уже было успели на них руку положить.
Солдаты оглянулись на кособокий сарай у меня за спиной. Крыша у него просела, доски почернели. Видно было, что про него в лагере слышали все. Младший из солдат побледнел, а офицер нахмурился.
— Только вы уж не обессудьте, — продолжил я все так же радушно. — Поленница-то у самых больных сложена. Они на нее и кашляли, и чихали, кто в горячке, а кто животом мается. Но нам-то что, нам не жалко. Все ради общего дела. — Я обернулся к воротам. — Евсей! Неси-ка сюда, что у печи лежало, пусть господам грузят!
Евсей хмыкнул и не спеша пошел в сарай. Солдат, державший лошадь, тут же выпустил узду и отступил от саней.
— А коли и вас хвор хватит через несколько дней, господа, приходите. Сюда приходите, Василия спросите, я вас выхожу.
— Ты нас зазря не пугай, — сглотнул офицер.
— Какой зря? — я говорил совершенно серьезно. — Всякий знает, что зараза от горячечных и гнойных через предметы передается. Вон, остановите любого служителя, спросите, коли мне не верите, ваше благородие.
Офицер опустил глаза на полено в своей руке. Он бросил его обратно в сани и долго вытирал перчатку о полу кафтана. Поверил.
— Ну, с другой стороны, может, и не вы рощу рубили. — Он покосился на сарай. — Раз уплачено, так мы с того стребуем, кто вам их продал.
— Так точно, ваше благородие! — обрадовавшись, поддакнул ему солдат. — Сыщем, кто им это все сбыл!
— А вы, это… грейтесь. — Офицер поправил шпагу и отвернулся. — Мы вас не видели, вы нас тоже. А ты ступай подобру-поздорову, пока я не передумал.
— Благодарствуем, ваше благородие! — Возница поклонился ему чуть не в пояс. — Всего вам доброго!
Караул ушел по тропке к огородам чуть ли не бегом. Младший так и вовсе оглянулся еще раз на сарай и перекрестился.
Возница подождал, пока они скроются за огородами. Потом он нахлобучил шапку и хлопнул меня по плечу.
— Ну, Васька! А ловко ты это придумал. Я даже сначала и не понял.
— Тебе спасибо. Без твоих дров нам бы туго пришлось.
— Да брось. — Он махнул рукой. — Обещал же, вот и привез.
Из сарая вышел Евсей с охапкой поленьев, увидел пустую тропку и расхохотался. Следом высыпали остальные служители, и даже Осип выглянул, держась за створку.
— И что это было? — спросил он. — Впервые вижу, чтобы сам офицер к мужикам за дрова подходил.
— Раз подошёл, значит кому-то это надо, — прямо ответил я.
— Эт кому? — почесал он затылок.
Я лишь пожал плечами. Не говорить же, что скорее всего не обошлось без высшего начальства, но это не доказать.
Дрова мы перетаскали всем сараем. Гришка носил по два полена разом и пыхтел, но от помощи отказывался. Возница меж тем сбросил с саней последние чурки.
Евсей растопил печь от души, впервые ничего не жалея. Сперва потеплело у самой печи, а к ночи тепло дошло и до дальней стены. Горячечные перестали трястись под тряпьем. Кто-то из дизентерийных впервые за день попросил есть.
Снаружи поднялся ветер и завыл в щелях. Здесь же, в сарае, давно уже не было так тепло.
Служители легли спать по очереди, как и договаривались. Евсей улегся на лавку у печи и вздохнул на весь сарай.
— Слава тебе, Господи, за нынешний день, — пробормотал он, ни к кому не обращаясь. — Хоть бы теперь каждый так кончался.
Мне выпало сидеть у печи до полуночи. Потом меня сменили, и наконец настала моя очередь поспать. До утра меня ни разу не разбудили.
С дровами у нас наконец появился кипяток. Прежде служители поили больных сырой водой. Котел ставили на огонь редко. Снимали его, едва вода начинала парить, потому что каждое полено было на счету.
Теперь Евсей держал котел на огне, пока вода не забурлит ключом. Так я велел делать со всей водой, до последнего ковша. Тем дизентерийным, кому было хуже всех, я подмешивал в теплую воду толченого березового угля.
Я сам выбирал из прогоревшей печи крупные черные куски, тщательно сдувал с них едкую золу, чтобы не жечь больным нутро, и толок в мелкий порошок. До аптечного сорбента ему было далеко, но лучшего под рукой не нашлось.
Наутро я решил посмотреть, откуда у нас вообще берут воду. Захар как раз взял ведра, и я пошел с ним.
Он повел меня вниз, за огороды. Тропка спускалась к реке мимо ямы, куда служители выносили ведра из сарая. Чуть дальше у берега чернела прорубь. Лед вокруг нее пожелтел от помоев, которые сюда выплескивали все сараи разом.
— Отсюда и черпаем. — Захар скинул ведра с коромысла. — Ближе воды нет.
От ямы до проруби было рукой подать. Все, что выносили из сараев, стекало сюда же, к реке. Выходило, что мы сами поили больных тем, от чего они маялись.
— Воду отсюда больше не берем, — велел я. — Пошли, Захар, всех соберу.
В сарае я собрал служителей у печи. Осип стоял позади всех и держался за столб.
— С этого дня порядок такой, — начал я. — Воду носим только из проруби выше по течению, за лазаретом. Там до нас никто помои не льет. Это для нашего сарая, другим пока не указ.
Служители переглянулись. Захар поставил пустые ведра на пол.
— Пьем только кипяченую, в кипятке хворь не живет. А кто животом мается, тем в нее соли щепоть. В отхожую яму после каждого ведра сыпать золу из печи. От золы хворь там не плодится. И у каждого больного будет своя кружка. Из общей больше никого не поим.
Благо, с солью Келлер помог. Он наш сарай не оставил, как и обещал.
— Далеко ж до той проруби, Василий, — заныл Захар. — Пока дойдешь, все себе отморозишь. Да и ведро по такому снегу не донесешь, половину расплещешь.
— А будем пить из этой, так и дальше будем покойников выносить. Ты ведь сам их выносил, Захар.
Он осекся и покосился на ворота. Больше он не спорил.
— Кружки-то где возьмем? — почесал в затылке Евсей. — У нас на весь сарай одна, и та щербатая.
Об этом я уже думал. Глиняной посуды в лагере было не сыскать, ее давно расхватали полки. Серебра у меня осталось немного, и на восемь десятков кружек его бы не хватило.
Можно было слепить кружки самому, только лепить я толком не умел. Да и где бы я взял глину? И опять же, где взять время, чтобы все это устроить? Так что и этот вариант звучал так себе.
Вместо этого я посмотрел на поленницу у стены. Чурки были березовые, в толстой бересте. У печи лежал еще ворох, который Гришка вчера собрал со дна саней. Если память меня не подводила, в деревнях из бересты делали и туеса, и короба. Так, быть может, и кружку можно из нее сделать?