Лекарь Петра Великого (СИ), стр. 41
Ворота сарая стояли нараспашку. Внутри на соломе вповалку лежали раненые, и между ними едва можно было пройти. Кто-то стонал, кто-то просил воды. Служитель с ведром ходил по рядам и поил тех, кто хотел.
Я начал было считать раненых и сбился на третьем десятке. Тяжелые лежали вперемешку с ходячими. Кому помощь нужна в первую очередь, похоже, никто не разбирал. Без сортировки тут было не обойтись.
Я усадил обмороженного у стены, на свободный клок соломы. Потом вернулся к саням за следующим. Как вдруг дверь большой избы за сараями отворилась, и на крыльцо вышел человек.
Он был высокий, примерно одних лет с Келлером, гладко выбритый, в пудреном парике. Поверх черного кафтана у него была накинута шуба. В руке он держал трость с костяным набалдашником. Человек неторопливо спустился с крыльца и пошел к нашим саням, постукивая ею по снегу.
Служители молча расступились перед ним. Старший опять стянул шапку, которую успел было надеть.
Незнакомец остановился в нескольких шагах от Келлера. На меня и на раненых он даже не взглянул.
— А я все думал, отчего утро такое хмурое и чем это сегодня так воняет.
Он тянул слова с ленцой и выговаривал их мягко, не по-нашему.
Келлер медленно обернулся. Лицо у него разом застыло, и пальцы сжались в кулак.
Незнакомец улыбнулся ему одними губами и чуть склонил голову.
— А это мой старый знакомый, Иоганн Фридрих Келлер. Давно не виделись, чертяка.
Глава 15
— Хендрик, — медленно, сквозь зубы проговорил Келлер. — Что ты здесь делаешь? Я думал, ты давным-давно уехал в Москву. А то и вовсе домой, в Голландию.
— Зачем же мне уезжать, Иоганн? — Незнакомец повел плечами под шубой. — Местечко здесь хорошее. К тому же мне предложили весьма вкусную должность. Как я мог отказаться?
Вблизи я разглядел его получше. Лицо у него было холеное, с тонкими губами и острым подбородком. На пальце поверх перчатки блестел перстень с темным камнем. От парика пахло пудрой. Этот сладкий запах пробивался даже сквозь вонь от помойной наледи у ворот.
— Да и здешние мои товарищи очень просили меня остаться, ещё до войны, — с удовольствием добавил он. — Без меня, говорят, им никак не управиться.
— Знаю я, как ты умеешь помогать, — отрезал Келлер. — После твоей помощи больным только хуже делается.
— Иоганн, дорогой, как можно? — Незнакомец прижал руку к груди. — А я-то думал, мы с тобой друзья.
— Наша дружба кончилась еще в Лейдене. И ты знаешь это не хуже меня.
Незнакомец цокнул языком и покачал головой.
— Как был ты упрямым ослом, Иоганн, так им и остался. — Он обвел взглядом наши сани, раненых и Кузьму. — Только я смотрю, катишься ты все ниже и ниже. Теперь уже и с мужичьем водишься. Неужели ты настолько в себя не веришь?
Келлер промолчал, и только желваки у него на скулах заходили.
— Впрочем, — голландец лениво повел тростью, — для здешнего лазарета даже твоих способностей хватит. Возьмешь на себя дальние сараи, у реки. Провожать больных в последний путь даже тебе ума хватит.
Келлер сжал зубы так, что у него дернулась щека, но спорить не стал. Видно, этот человек был здесь начальством, и немалым.
Теперь я, кажется, понял, отчего Келлер мрачнел с каждым днем пути. Похоже, он боялся встретить здесь этого человека.
Тут голландец впервые посмотрел на меня. Глаза у него были светлые и цепкие. Взгляд прошелся по мне от шапки до валенок и вернулся обратно к лицу. Глаз я не опустил.
— А это кто с тобой рядом? Очередной служка?
— Это Вассили, — твердо сказал Келлер. — Мой ученик.
Учеником цирюльника Келлер сделал меня еще во второй деревне. Но своим он назвал меня впервые, да еще при всех. Задеть меня теперь значило задеть его самого. Так немец прикрыл меня своим именем.
Голландец удивленно поднял брови. Он оглядел меня еще раз, уже внимательнее, и снова цокнул.
— Как же низко ты пал, Иоганн. Уже мужиков себе в ученики берешь. — Он постучал тростью по снегу и вдруг улыбнулся. — Впрочем, почему бы и нет? Раз он твой ученик, то и толика твоих талантов у него должна быть. Почему бы нам его не проверить?
— О чем ты, Хендрик? Что ты еще задумал? — нахмурился Келлер.
— Выделим твоему ученику сарай. И устроим состязание.
— Хендрик, ты в своем уме? — Келлер шагнул к нему. — С каких пор чужие жизни стали для тебя игрой?
— Ну что ты, какая игра. — Голландец небрежно отмахнулся. — Это экзамен, Иоганн, наш с тобой общий. Я как штаб-лекарь должен знать, умеешь ли ты еще выбирать себе учеников. Считай это заботой старого друга.
— Экзамен? — глухо переспросил Келлер. — Если хочешь свести со мной счеты, Хендрик, так своди их со мной. Парня не трогай. И раненых в свои паскудные затеи не впутывай.
— Ну полно тебе, Иоганн, какие счеты! — Хендрик рассмеялся, явно довольный тем, что задел старого товарища за живое. — Или ты сам не веришь в своего ученика? При всех назвал его своим, а как до дела дошло — сразу в кусты?
Голландец не дал Келлеру вставить больше ни слова — махнул рукой в перчатке, словно вопрос был уже решен, и обвел взглядом двор, пока не остановился на Митрофане.
— А чтобы вышло нагляднее, поставим против твоего Василия Митрофана. Мужик он толковый, и руки у него растут откуда надо. Пусть каждый ведет свой сарай, а мы поглядим, у кого больные выходят лучше.
Митрофан так и застыл с шапкой в руках. Потом лицо у него сморщилось, и жалобы посыпались из него одна за другой.
— Батюшка Генрих, да на что ж это мне? У меня и так мужики с ног валятся! — запричитал он. — Раненых со всей округи везут, а служителей и половины не наберется, сколько надо. Где ж мне еще силы брать, чтобы с каким-то мужиком тягаться? Мне что, делать больше нечего? Батюшка Генрих, одумайтесь, Христом Богом прошу!
Голландец приподнял трость, и костяной набалдашник замер у Митрофана перед самым носом.
— Митрофан, я тебя не прошу, а приказываю, — ласково сказал он. — А не нравится, так я могу и розог всыпать.
Митрофан тут же захлопнул рот и попятился. Шапку он смял в кулаке.
Келлер тяжело вздохнул.
— Хорошо, Хендрик, будь по-твоему. Какой сарай ты дашь Вассили?
— Не волнуйся, Иоганн, я буду честен. — Голландец улыбнулся еще шире. — Твоему ученику я даже уступлю. Пусть начинает там, где хуже уже не будет. Тогда и проиграть ему будет не так стыдно.
Он вытянул трость в сторону огородов.
— Пусть берет вон тот сарай, гнилой. Митрофан, покажешь ученику его новое хозяйство.
Мы все разом обернулись. Самый дальний сарай стоял на отшибе, у огородов, в низине. Крыша над ним просела, доски почернели от сырости. Щели между ними кое-где заткнули соломой.
Из сарая вышел служитель с ведром. Обернулся, потянул створку ворот на себя. Та зацепилась за порог. Служитель дёрнул сильнее, и верхняя петля отошла от косяка вместе с куском трухлявого дерева. Створка качнулась, повиснув вкось.
Мужик едва успел отступить. Поставил ведро, подхватил дверь обеими руками и кое-как притулил к проёму.
— Митрофаныч! — крикнул он. — Опять дверь!
Митрофан втянул голову в плечи. Голландец ухмыльнулся.
— Вот и первое дело твоему ученику, Иоганн.
Голландец ушел обратно в избу, постукивая тростью по снегу. Служители снова взялись за раненых, только теперь работали молча и не поднимая глаз. Келлер поманил меня за сани, подальше от чужих ушей.
Он долго смотрел на дверь избы, за которой скрылся голландец, и заговорил не сразу.
— Вассили, я понимаю, как все это выглядит, — сказал он наконец, когда мы остались одни. — Мне жаль, что так вышло. Ты оказался рядом со мной, и теперь Хендрик от тебя просто так не отстанет. Прошу тебя, приложи все старания.
— Зачем вы согласились, Иоганн Фридрихович? — не выдержал я. — Какой из меня лекарь против целого сарая?
— Глупый ты еще, Вассили, — буркнул Келлер, сбрасывая тулуп. — Не согласись я, то Хендрик бы тебя в два счета к обозным мужикам приписал, нечистоты таскать да мертвецов в ямы сваливать. Там бы ты до весны не дотянул. А пока ты с его человеком тягаешься, тебя пальцем никто не тронет. А с ранеными… с ранеными я тебе подсоблю как смогу. Прорвемся.