Лекарь Петра Великого (СИ), стр. 31

— Открывал, служитель, — Колотуха даже ложку не опустил. — Вчера почал. А тебе на что?

— А плесень сверху ты видел, когда открывал?

— Как не видать, — кашевар пожал плечами. — Так я ее ложкой снял, капусту промыл и сам отведал. Добрая капуста, ядреная.

Я присел на лавку напротив него. В тепле я только теперь почувствовал, как устал за день.

— Кому ты из нее накладывал?

— Себе, — Колотуха подумал. — Да еще вашему, обмороженному, как его зовёте. Он все добавки просил, вот я ему из своей и дал.

— А избе из какой даешь?

— Из второй, служитель, вторую-то я для всех берегу.

Вот почему скрутило одного обмороженного. Из третьей кадки ели только он да сам Колотуха. Значит, зараза по избе не пошла, и больше никто не сляжет.

— И ты из нее, значит, ешь? — спросил я.

— Ем, служитель, вторые сутки ем, — кашевар похлопал себя по животу. — И ничего мне не делается. Мне хоть кору дай, хоть гвозди, хоть жареные гвозди, все переварю… В голодный год мы с батей вон кору толкли да в хлеб мешали. И ничего, до сих пор живой.

Глядя на него, я в это верил. Любой страус позавидовал бы желудку Колотухи.

— Да ты сам отведай, служитель, — Колотуха протянул мне миску. — Капуста как капуста.

— Спасибо, Сергей, я уж лучше каши поем. — Я отодвинул миску от себя. — Ты-то переваришь, а обмороженного с нее наизнанку вывернуло. До сих пор по ложке отпаиваем.

— Ну пронесло мужика, животом помаялся, — Колотуха махнул ложкой. — Так это и ничего. Ему ж теперь только легче станет, нутро-то прочистилось.

Спорить с Колотухой приходилось его же меркой.

— Это тебе легче, Сергей, а раненый и так слаб. С такой чистки из него вся вода уйдет.

Колотуха хмыкнул и снова взялся за ложку.

— Отчего ж ты Ивану Федоровичу не сказал, что одна кадка с плесенью?

— А чего тут говорить? — удивился кашевар. — Я ее и при приемке видал. Плесень сверху у всякой квашеной капусты бывает. Снял ее, и ешь себе на здоровье.

Выходило, что Колотуха и не считал ее порчей.

Деревенские то ли нарочно подсунули нам кадку похуже, то ли сами не доглядели. Да и мы были хороши, раз доверили приёмку кошевару и его людям.

— Третью кадку больше не трогай, Сергей, — велел я. — И никому из нее не накладывай, пока я с Иваном Федоровичем не потолкую.

— Добро ведь пропадет, служитель, — Колотуха нахмурился. — Деревня и так последнее отдала. Где я другую капусту возьму?

Оставь я кадку, и Колотуха рано или поздно накормил бы из нее кого-нибудь еще.

— Пусть лучше капуста пропадет, чем люди слягут. За это с меня спрос, не с тебя.

Кашевар поскреб ложкой по дну миски и вздохнул.

— Воля твоя. Только эту я уж доем, не выбрасывать же.

Он зачерпнул полную ложку и с хрустом отправил капусту в рот.

Я оставил больного на соседа и велел поить его по ложке. Потом пошел к Келлеру и ждал его в избе, у остывающей печи.

Пока немца не было, я прикидывал, чем нам обернется гнилая кадка. Капуста вместе с хвоей берегла мужиков от цинги, и каждая кадка была на счету. Если деревня ее не заменит, капуста кончится раньше, чем мужики окрепнут.

Немец вернулся за полночь. В дверях он стягивал перчатки и не сразу меня заметил. Лицо у него осунулось от усталости, и он двигался медленно, по-стариковски.

— Двоих не довезли, — сказал Келлер вместо приветствия. — Остальных разместили, хотя изб в деревне уже не хватает.

Он опустился на лавку и вытянул ноги к печи.

— Что твой больной, Вассили?

— Держится, Иван Федорович. Отпаиваем по ложке, и рвоты больше нет.

— Гут, — немец прикрыл глаза. — Но зачем ты меня ждешь среди ночи?

— Я нашел, отчего его скрутило, — я кивнул на дверь в сени. — В третьей кадке капуста гнилая. Сверху плесень, и пена по краю.

Келлер открыл глаза, взял со стола свечу и вышел в сени. Вскоре об пол стукнул камень.

Он вернулся мрачнее прежнего и поставил свечу на место.

— Но изба ведь ест эту капусту не первый день, — проговорил он. — Почему же слег один?

— Изба ест из второй кадки, а третью Колотуха почал для себя, — объяснил я. — Обмороженный выпросил у него добавки, вот он и наложил ему из своей.

— А сам Колотуха что же?

— Сам он ее ест вторые сутки, и хоть бы что.

— А хвоя твоя, выходит, ни при чем? — Келлер поднял бровь.

— Ни при чем. Больной ее и не пил, он хвою в солому выливал.

Келлер хмыкнул, но улыбки у него не вышло. Он потер виски и долго смотрел на огонь.

— Выходит, деревенские нас все-таки обманули? — спросил он наконец.

— Может, и обманули, — ответил я. — Только я в этом не уверен.

— Отчего же ты не уверен, Вассили? Кадка-то от них.

— Колотуха эту плесень видел еще при приемке, и порчей она ему не показалась.

— Ты их никак защищаешь, Вассили? — Немец нахмурился. — После штофа?

— Я никого не защищаю, Иван Федорович, — ответил я. — Я говорю, что видел сам. Деревенские могли смотреть на нее так же. Они ведь голодают, и такую капусту, поди, сами едят не морщась.

Немец выбивал пальцами дробь по столу.

— Разбираться все равно придется, — сказал он. — Только мне сейчас не до старосты.

— А новых много привезли? — спросил я.

— Много, и всех надо осмотреть, перевязать и записать. — Келлер вздохнул. — Люди не тяжелые, Кузьма с моими служителями управятся и без тебя.

Он посмотрел на меня в упор.

— А этим займешься ты, Вассили. Сходи утром к старосте и узнай хотя бы, вернут ли они нам капусту. Не вернут, тогда будем разбираться дальше.

Я решил, что пойду к старосте не с пустыми руками. Без гнилой капусты он легко отперся бы от всего.

— Схожу с утра, Иван Федорович, — ответил я. — Третью кадку Колотуха трогать не будет, я ему уже запретил.

Немец одобрительно кивнул.

— Правильно сделал. Если у нас все травиться начнут, это будет кошмар. Я тогда не буду знать, кого первым лечить.

Он откинулся к стене и закрыл глаза, и я тихо вышел.

В нашей избе уже спали, и только сосед больного клевал носом у изголовья. Я отпустил его спать и сам дал больному ложку отвара. Отравленный дышал ровно и во сне больше не морщился.

Обмороженный проснулся голодным, и лучшей новости за утро у меня не было. Значит, отрава из него вышла.

Он ел медленно и с опаской, по ложке, но каша в нем держалась. Тимоха в чужом кафтане с подвернутыми рукавами прибежал еще затемно, пока Прохор спал. Он сидел рядом на корточках и следил, чтобы мужик не торопился. К утреннему питью он сам мелко натолок угля, как я его учил.

В избе было зябко, печь за ночь прогорела. Кто-то из речных уже раздувал в ней угли. Остальные кутались в тулупы и не спешили вставать.

— Ну что, братец, полегчало? — спросил я.

— Полегчало, служитель, только слабость еще не прошла, — мужик облизал ложку.

— Так от чего его скрутило, Васька? — подал голос Бурый со своего места. — Неужто от хвои?

— От капусты, Бурый. Хвоя тут ни при чем.

— Вот и я говорю, хвоя дело доброе, — Бурый с удовольствием отхлебнул из кружки.

— А мне капусты теперь не надо, хоть озолоти, — буркнул обмороженный.

Мужики на соломе засмеялись. Сосед обмороженного выпил свою хвою при мне и показал пустую кружку. Вчерашнее правило в избе держалось.

Прохор появился, хмурый и заспанный, когда я уже собирался уходить. Подлекарь пришел к кашляющему у печи, и про капусту ему рассказали с порога.

— Слыхал я, голубчик, капуста виновата, — Прохор поставил сумку на лавку. — Подумаешь, капуста! Одного проняло, а шуму на весь обоз.

— А вчера, Прохор, ты нас всех хоронил, — напомнил ему Бурый. — Гляди-ка, живые все до единого.

Подлекарь зыркнул на него, но спорить не стал. Он присел к кашляющему и принялся щупать ему лоб. Кашель у того был сухой, без хрипов. Мне показалось, что тут подлекарь справится и без меня.

Тимоха поднялся и подошел ко мне.