Лекарь Петра Великого (СИ), стр. 27

Немец поджал губы, но промолчал.

Тут Келлер обернулся ко мне. Я как раз сидел у печи с ланцетом и плошкой. Рубленому пора было менять повязку, и я собирался срезать старый холст. Я обмакнул ланцет в хлебное вино и протирал его чистой тряпицей.

Рубленый косился на ланцет с подозрением.

— Ты, служитель, этой железкой только холст режь, — проворчал он.

— Не бойся, до тебя не дойдет, — успокаивал я его.

— Что ты делаешь, Вассили? — спросил Келлер, подойдя ко мне из-за спины.

— Готовлю инструмент, Иван Федорович. Как воин точит свой клинок, так и я ланцет готовлю.

Келлер одобрительно кивнул.

— Хороший лекарь всегда следит за тем, что у него под рукой. Гут. Но зачем ты его вином протираешь?

Про микробов здесь даже слыхать не слыхивали. Здешние лекари выводили болезни из миазмов, дурного воздуха от гнили и болот. Значит, и объяснять надо было на их языке.

— Вы же знаете, Иван Федорович, что в воздухе миазмы витают?

— Знаю, конечно. Как же без них.

— Вот я хлебным вином их от ланцета и отгоняю. Плеснешь вином на рану, и грязи в нее меньше попадает. И гноится она потом меньше. Выходит, миазмы вина боятся.

Келлер заинтересованно хмыкнул и протянул руку. Я отдал ему ланцет. Немец поднес лезвие к окошку. Он долго всматривался в сталь, будто хотел разглядеть на ней миазмы.

Кузьма из-за его плеча тоже уставился на лезвие.

Нет, Иван Федорович, так микробов не увидишь. Если бы их можно было разглядеть глазом, никому не понадобился бы микроскоп.

— Занятно, Вассили, — Келлер вернул мне ланцет. — Весьма занятно.

— Гляди-ка, и немцу понравилось, — шепнул Бурый соседу.

Келлер постоял еще немного над рубленым и ушел. Что он выведал за утро, немец так и не сказал.

Вечером того же дня Келлер позвал к себе меня, Кузьму, Прохора и Тимоху.

Мальчишке было лет двенадцать, и он повсюду таскал за Прохором его ящик. Сейчас Тимоха жался к дверному косяку и смотрел в пол.

Немец мерил шагами избу, заложив руки за спину. На столе у него стоял тот самый штоф с водой. Прохор старательно на него не смотрел. Дождавшись, пока мы встанем в ряд, Келлер остановился.

— Сыск я закончил, — начал Келлер. — И вот какие выводы сделал. Вассили все время при избе и на виду, это мне сказал каждый. Отлучиться, слить вино и спрятать его он не мог.

Другого я и не ждал, но слышать это при Прохоре было приятно. Тот при этих словах кисло усмехнулся.

— Кузьма вино получал только из рук Вассили, — продолжал немец.

Кузьма шумно выдохнул и украдкой перекрестился.

— А Тимоха у нас честный малый, худого слова о нем никто не сказал.

Тимоха покраснел до ушей и еще ниже опустил голову.

— А вот вы, герр Лобанов, несколько раз пропадали, — Келлер повернулся к Прохору. — Куда вы девались? Что вас так занимало? Ни в лекарской избе вас найти не могли, ни местные не видали.

— Не помню, батюшка, — Прохор развел руками. — Работал до потери чувств, может, и прикорнул где. Но не более того, зуб даю!

Голос у Прохора был ровный, только глаза бегали.

— Знаю я, как вы рук не покладаете, герр Лобанов, — процедил Келлер. — Неужто к драгунам бегали за хлебным вином?

— Да как можно, батюшка! — Прохор перекрестился и прижал руку к груди. — Да ни в жизнь!

Крестился Прохор широко, а смотрел при этом мимо немца, на печную заслонку. Обманщик из него был никудышный, и было видно, что он недоговаривает про свои отлучки.

— Говорю вам, это все мужики, батюшка, — зачастил Прохор. — Я ж с самого начала говорил, это все они затеяли, бесовские отродья!

— Мужиков я тоже не забыл, герр Лобанов, — отрезал Келлер.

Прохор осекся и замолчал.

Немец же задумчиво покивал и подошел к столу.

— Значится, свидетелей нет, — проговорил он. — Никто не видел, как в штофе оказалась вода. И деревенских я со счетов не сбрасываю. Поэтому отныне будет так.

Келлер оперся ладонью о стол рядом со штофом.

— Все хлебное вино теперь пойдет только через меня. Кому нужно, просите у меня лично, и никак иначе. Вы поняли, герр Лобанов? Если поняли, прошу, отдайте ключ.

Немец протянул руку ладонью вверх.

— Батюшка, да как же так-то? — Прохор побледнел и схватился за шнурок на шее. — Мы ж с вами столько всего прошли! Неужто вы мне больше не верите?

— Своего решения я не отменю, герр Лобанов. Порядок будет строгий, и для всех.

Тимоха у двери затаил дыхание.

Прохор долго возился со шнурком. Наконец он стянул его через голову и передал ключ немцу. Келлер надел шнурок с ключом себе на шею и спрятал его под камзол.

Подлекарь же все это время без всякой злости смотрел на меня. Что у него на уме, я не знал.

— Ступайте все по местам, — махнул рукой Келлер. — Работу никто не отменял.

Мы с Кузьмой вышли от немца уже в сумерках. Кузьма молчал до самой нашей избы и только у крыльца придержал меня за рукав.

— Я уж думал, Васька, и меня в воры запишут, — шепнул он. — А ведь это Прохор, ей-богу, больше некому.

— Думать можно что угодно, — ответил я. — А доказать нечем, и немец это понимает.

Кузьма вздохнул, потоптался на крыльце и ушел в избу греться.

Мне вспомнились трясущиеся пальцы Прохора над замком, когда немец велел достать штоф. Прохор любил выпить, и в госпитале это знали все. Только к стенке его этим не припрешь. Оставалось надеяться, что теперь у нас наступит тишь да гладь.

Неделя после сыска прошла спокойно. Келлер строго держал порядок, и штоф с вином теперь стоял у него в избе.

Днем я менял повязки и поил раненых хвоей. Вечером Кузьма раскладывал по мискам капусту. Мужики уже сами пили хвою, хоть и морщились.

Теперь я просил у немца вино по всем правилам. Я называл больного, а потом говорил, что с ним и на что пойдет вино.

— Рубленому перевязка, Иван Федорович. Края раны подсохли, но промыть ее надо до чистого. Полчарки хватит.

— А вчера ты на него сколько брал? — Келлер поднял на меня глаза.

— Вчера не брал, вчера я рану только смотрел. Повязка была чистая, и трогать ее было незачем.

— Вот это гут, Вассили, — немец достал штоф и лично отмерил вино. За каждой полчаркой он вел учет и при этом выговаривал вслух имя больного. Спорить же и переспрашивать он как-то не спешил.

На крыльце у немца я столкнулся с Прохором. За неделю подлекарь осунулся и ходил хмурый. Он покосился на мою плошку и скривился.

— Ишь ты, голубчик, у немца теперь в любимчиках ходишь, — процедил он. — Гляди не расплескай.

— Не расплескаю, Прохор, — ответил я. — Мне его на рану нести, а не в рот.

Прохор фыркнул, но дорогу уступил.

Пока такой порядок работал, хотя бегать к немцу за каждой полчаркой было неудобно. Меня смущало другое. А вдруг раненого ночью привезут, тоже будить Келлера или опять замок обухом сбивать?

Мне нужен был свой набор, личная аптечка, если выражаться современным языком. Хватило бы отдельного ланцета, чистого полотна и фляги вина под рукой. Вопрос был в том, где такое добро взять.

Вечером я поделился этой мыслью с Кузьмой. Тот почесал в затылке.

— Эко ты, конечно, мудрено придумал, Васька. Да только кто ж нам это доверит? Это у немца куча инструментов с собой, а у нас… Мы люди простые, что дадут, тем и работаем.

— Подождем, Кузьма. Немец добреет, когда видит пользу.

Прохор тоже наведывался к Келлеру, и однажды я застал его там.

— Батюшка, мне бы пару чарок всего, — Прохор заискивающе улыбнулся. — Больной у меня кашляет, грудь ему прочистить надо. Совсем малость, для пользы дела.

Прохор показал пальцами, сколько именно.

— Чем же ему вино поможет, герр Лобанов? — Келлер стоял у окна и даже не обернулся. — Грудь травяной взвар прочищает, а не хлебное вино. Идите работать.

Подлекарь потоптался у порога, ссутулился и поплелся к себе в избу.

— Третий раз за неделю, — проворчал Келлер, когда дверь за ним закрылась. — То у него кашель, то ломота.