Лекарь Петра Великого (СИ), стр. 18

Я замолчал на секунду, проверяя, слушает ли меня немец, и продолжил:

— С обмороженными работает тот же принцип. Растирать снегом — значит сдирать беззащитную, мертвую кожу, а вино гонит кровь к поверхности, где она на морозе стынет еще быстрее. Телу нужно согреваться постепенно, снаружи — сухим теплом, а изнутри — горячим питьем, чтобы кровь сама вернулась в застывшие жилы. Наше тело само может вылечиться, главное, не мешать ему. Или взять случай Митяя… У него и так сил едва хватало, чтобы дышать. Известно, что кровь — это жизнь. Если пустить ему кровь по старинке — значит просто выпустить из него последние остатки этой жизни. Я не делаю ничего волшебного, Иван Федорович. Я просто не мешаю природе делать свою работу.

— А как же Бурый? — спросил Келлер. — Ему пошла вторая неделя, а по книгам на такой срок рана, как у него, должна начать гнить. А у тебя всё не так… я смотрел.

— Так и у него всё как у людей. Рана чистится постоянно, я утром смотрел и в полдень, — ответил я. — Гноится понемногу, как положено, но ни жара, ни полос не появилось. А почему? Потому что повязку ему меняли чистым холстом и руки перед тем мыли, вот и все лечение.

— Книги говорят иначе, Вассили, — проговорил Келлер. — Кровь пускают, чтобы тело очистилось, а снегом трут, чтобы вернуть жар. Бальзам кладут, чтобы порча вышла наружу. Ты же предлагаешь сейчас пойти против установленного порядка. Считай, против целой системы.

Немец пронзительно смотрел на меня и я чувствовал, что он пытается принять какое-то решение на мой счёт. Мне следовало осторожнее подбирать слова? Или же не быть столь откровенным в своих доводах?

Но и полумеры ни к чему хорошему не приведут. Ты или моешь руки перед пациентом, или нет. Третьего варианта «чуть-чуть» просто быть не может.

Собравшись с мыслями, я прямо посмотрел на Келлера в ответ.

— А разве это плохо? Книги, может, и писали великие умы, но по их текстам люди помирают, а по-моему живут, — сказал я. — Слабому кровь пускать нельзя, у него ее и так на донышке. Снег дерет кожу, а вино гонит тепло на мороз. Бальзам поверх нарыва запирает гадость внутри, а я ее сперва выпускаю. Как выйдет, можно и бальзам, да и повязку получше наложить.

Выдержав паузу, я наконец дополнил:

— Я не пытаюсь сказать, что всё, что написано в лекарских книгах — это неправда. Я лишь говорю, что нужно проверять написанное и думать своей головой. Если человек после лечения помирает, то так ли это «лечение» правильно? Может ли быть другой способ сохранить ему жизнь? Слепо следуя чужому порядку, мы ничего хорошего не добьемся.

Келлер молчал, явно примеряя услышанное на свою картину мира. Свеча за время разговора заметно осела, и он подрезал фитиль, не прерывая мысли.

— Сначала, значит, выпустить гадость и только потом укреплять тело… — медленно повторил он. — Не победить ее внутри, а вытянуть наружу. — Он покачал головой. — Мудрый у тебя дед был, Вассили, словно настоящий ученый человек. Он точно не учился в университете, в Германии либо в Англии?

— Не знаю такого, Иван Федорович, он у себя в деревне жил.

Университет у меня, конечно, был, вот только построят его еще не скоро.

— Я вот что решил, Вассили. Мне в отходе нужен добротный лекарь, а не какой-то там ученик. Людей остро не хватает. Лекарств не доставляют. Обозы стоят. Кругом сплошной беспорядок. Но рекрута по бумаге я даже при желании высоко поднять не могу. За сим, учитывая твои познания и приемы, что ты перенял, ставлю тебя учеником цирюльника, официально, с бумагой.

Он придвинул к себе чистый лист и обмакнул перо, но писать пока не стал. А я сохранял ровное выражение лица, хотя было сложно. Новость меня обрадовала, но если я стану улыбаться как дурак — ничего хорошего из этого не выйдет.

— По бумагам ты пройдешь через шпиталь. Пользовать других тебе отныне дозволено. Свободы у тебя будет много. Формально ты ученик цирюльника, а на деле подчиняться будешь только мне. Поглядим, есть ли в твоей голове еще приемы от деда.

Келлер написал несколько строк, присыпал песком и протянул мне бумагу.

— Держи, покажешь, если кто спросит, чей ты и по какому праву.

Я взял бумагу и посмотрел на нее. Ровные чужие буквы бежали по листу, и я не разобрал ни одной. Мало того, что немец писал прописью, так ещё и буквы сливались в неразрывное марево. Я понимал общую суть написанного, но не более того.

Может потом попросить у немца уроки чтения и письма? Бытие неграмотным крестьянином меня как-то не прельщало.

Я сложил лист вчетверо, спрятал за пазуху и поклонился по здешнему обычаю. Келлер махнул рукой, отпуская меня.

У двери я оглянулся. Немец уже писал новое поручение, и свеча ровно освещала его стол.

На крыльце я остановился и дал себе минуту на подумать.

Быть может рассказать немцу о Семёне и его словах? А если драгун в самом деле что-то знал? Не обреку ли я себя на быструю кончину, попросив Келлера помочь со всей этой ситуацией?

— Вассили, ты что-то хочешь сказать? — немец заметил, что я не спешил уходить.

— Задумался, Иван Федорович. Прошу прощения, — вновь склонил я голову и вышел из избы, не оглядываясь.

Всё-таки вмешательство немца — это на крайний вариант. Пока это возможно, я обязан был разрешить свои проблемы самостоятельно. Хотя бы попытаться это сделать.

Бумага Келлера защищала ученика цирюльника в моем лице от Прохора. Вот только от Семёна её одной явно будет недостаточно.

Утро я начал с обхода новой избы, теперь уже на своих правах. С дороги прибавилось раненых, и места стало несколько меньше, чем хотелось бы. Новые пациенты были большей частью обмороженные да застуженные, один разве что выделялся с рубленой рукой, уже подживающей, а потому не требовавшей от меня какого-то вмешательства.

Драгуны все еще шли мимо деревни на восток, и наш обоз стоял, освобождая им путь.

Речных — тех, кого вытащили из ледяной воды, я осмотрел первыми. Двое кашляли, но жара не наблюдалось, и дышали чисто. Третий, пожилой с перевязанной грудью, спал и во сне ругался, значит, шел на поправку.

У одного побелели пальцы на обеих руках. Мужик держался ими за лед, когда его тащили, и теперь не чувствовал кончиков. Кузьма по привычке потянулся было растирать, и я поймал его за рукав.

— Ты чего творишь? — спросил я.

— Так чего? Тепло вернуть хочу, — проворчал Кузьма. — Снегом оттирают, всякий знает.

— Снегом ты скорее кожу сдерешь, чем вернёшь в пальцы тепло. Принеси с печи воды, только теплой. Горячей не лей, он ее не почувствует и обожжется.

Разрушать кожный покров было нельзя при таких симптомах, только держать пальцы в воде, потом обернуть сухим и ждать.

Ждали мы долго, и к полудню кончики пальцев порозовели и заныли, о чем удивлённо отчитался мужчина. Он уж было морально подготовился к ампутации. А тут такой подарок!

Покалывание я счел хорошим знаком, ведь боль значила, что пальцы ещё живые и их можно спасти.

Еще один из новых пациентов кашлял до хрипа и горел. Его я положил к печи, отдельно от остальных, носом к стене.

Другое больные, особенно обмороженные, увидев это, тут же возмущённо зароптали.

— А чего это его в самое теплое место, а нас у порога, на сквозняке? — воскликнул один. — На нас значит наплевать можно, так что-ли?

— У тебя есть какие-то возражения? — обернулся я.

— Есть! — продолжил мужик. — Почему это нас можно в сторонку подвинуть, а за кем-то чуть ли не сопли вытирают! Он и помрет поди скоро, вон как горит! Зачем столько сил тратить?

— Я назначен ответственным за эту избу, и если тебе что-то не нравится, то я могу предложить нам поменяться местами, — помолчав, предложил я бородачу.

— Это как это поменяться? — удивлённо заморгал тот.

— То и значит. Ты станешь лечить людей. А я лежать на соломе и в потолок глядеть. Хорошее же предложение! Сразу наведешь свои порядки и покажешь как надо! А если кто и умрет, ну… так на всё воля Всевышнего. Только господин Келлер спросит прежде всего с тебя. Так что, готов попробовать?