"Зарубежный детектив 2026-35". Компиляция. Книги 1-13 (СИ), стр. 845
Я начал думать обо всех скитающихся людях: индейцах, цыганах, армянах, о бедуине на той скале, где мне не придется стоять, и теперь я знал, что бедуин видел в долине под собой один только песок.
Размышляя обо всем этом, я свернул налево и уставился прямо в пасть «Розового дракона». Я проехал мимо и направился к полицейскому участку, но чем дальше я отъезжал, тем выше поднималась во мне ярость, смешиваясь со свободой, которая меня переполняла, так что вскоре я ощутил себя самым сильным и могучим человеком на земле, настоящим macho, как сказал бы Круц. Я развернулся и поехал обратно к «Дракону». Сегодня «Дракон» умрет, решил я. Я заставлю Марвина схватиться со мной, а все остальные будут ему помогать. Но никто не сможет выстоять против меня, и в конце концов я «Дракона» уничтожу.
Потом я посмотрел вниз на свой значок и увидел, что сделал с ним смог. Он потускнел, и на нем размазалась капля крови Круца. Я остановился перед лавкой Ролло и вошел внутрь.
– Наведи на него блеск, Ролло, только быстро. Я тороплюсь.
– Ты же знаешь, что на значке нет ни единой царапины, – вздохнул Ролло.
– Да ты просто начисть чертов значок!
Он поднял на меня свои выцветшие глаза, посмотрел на мои брюки, на мокрые от крови колени, и молча склонился над полировальным кругом.
– Держи, Бампер, – сказал он, кончив работу.
Я взял значок за крепежную булавку и торопливо вышел.
– Будь осторожен, Бампер! – крикнул он вслед. – Прошу тебя, будь осторожен!
Проходя мимо витрины Ролло, я увидел искаженное отражение в складках пластикового солнцезащитного козырька. Я посмотрел на отражение и рассмеялся при виде гротескного толстого полицейского, который неуклюже шагал к своей машине, держа перед собой четырехдюймовый сверкающий щит. Темно-синяя униформа копа пропиталась падающими каплями пота, толстый полицейский распахнул пылающую белую дверцу и втиснул за руль свой толстый живот.
Он уселся на сиденье-седло и сунул дубинку под обивку соседнего сиденья, передним концом вперед.
Потом он нацепил на грудь значок и погнал машину на запад. Отразившееся от капота солнце на мгновение ослепило его, но он опустил защитный щиток и поехал на запад к «Розовому дракону».
– А теперь я убью «Дракона» и выпью его кровь, – сказал потешный синий полицейский. – Через переднюю дверь, прямо ему в глотку!
Я громко рассмеялся над ним, потому что он ни на что больше не был годен. Он был отвратителен, жалок и не в силах справиться с самим собой. Он ни в ком не нуждался. Он вызывал у меня тошноту. Ему нужна была только слава.
Уомбо Джозеф
Сверкающий купол
Штука эта была длиной шесть дюймов. Он слегка поглаживал ее, но никак не мог вызвать ответной реакции: эротичных переживаний, отвращения, зачарованности, ужаса. Он читал описание этого процесса в сотнях мелодраматичных и одновременно жалких записок. Новая технология проникла даже в сферу посланий смерти: только за этот год четыре прощания с жизнью были записаны на магнитофонные кассеты - абсолютное доказательство упадочной грамотности.
В крохотной кухне было темно и прохладно. пластиковая поверхность стола была жирной и мокрой от пролитого виски. Он снова погладил эту штуку. Она слишком долго провисела на его теле. Роднее своей, настоящей штуки. Он пользовался ею раз в месяц, как и предписывалось управлением полиции Лос-Анджелеса. Он пытался попользоваться настоящей в эту самую ночь. Бутылка виски почти опустела. По идее он уже должен находиться под алкогольным наркозом. Он уже почти умер, и все, о чем он мог думать, - это его штука. Но воспоминание об осечке тем не менее отзывалось болью.
Той ночью потел даже Тихий океан. С моря дул горячий и сырой ветер. Ему следовало повернуться и уйти из "Сверкающего купола" в тот самый момент, как он вошел. Время приближалось только к девяти, но они уже сидели там, расположившись вдоль длинной стойки бара, как цыплята на насесте.
Чайнатаун не приводил его в восторг, особенно в течение тех двух ежемесячных вечеров, когда в "Сверкающий купол" набивались эти цыплятки, и все же именно поэтому он приходил сюда. В день выдачи зарплаты полицейским.
Он с головой погрузился в атмосферу полицейской "семьи". В атмосферу "Сверкающего купола". В разноцветье калейдоскопических цветов: зеленый, желтый, красный - как раз те, которые он ненавидел. В хаотическое подмигивание огней и бесстыдное сияние неоновых надписей. В атмосферу подмигивающих шлюшек (в его сторону очень редко) и бесстыдно сияющих молодых капов, то и дело сдергивающих цыплят с их непрочных насестов у этого длинного, длинного бара.
Всеобщее возбуждение чувствовалось наощупь. "Сверкающий купол" был переполнен людьми, чадом и шумом. Около дюжины пар толкались и толклись на паркетной площадочке для танцев величиной с полутораспальную постель. И этот пятачок вполне мог служить постелью: трое лапающих, целующихся, трущихся друг о друга полицейских и их цыплят занимались всем, чем можно, кроме заключительного акта.
Он знал, что ему следует уйти. Он подумал, что надо уйти. Но у него болели ноги от игры в ручной мяч в полицейской академии. Его идиотская затея - хоть чем-то развлечь своего напарника, Мартина Уэлборна, который после разъезда с женой стал замкнутым, угрюмым, измученным, жутким. Они три года служили бок о бок, и он вдруг испугался за Мартина Уэлборна.
Поэтому, если бы не его дружба с Мартином Уэлборном и игра в ручной мяч, и уставшие ноги, он в ту ночь не был бы так близок к смерти.
Он уже собрался уйти, когда одну из цыплят (больше похожую на стервятника) снял с сидения у бара знакомый ему коп - уличное чудовище по имени Бакмор Фиппс, патрулировавший бульвар Голливуд с утонченностью русского линкора.
- Кто к нам пришел! - оскалился Бакмор Фиппс, обнажая в улыбке 32 зуба, на удивление целых и невредимых, учитывая то, как он работал на своем бульваре. - Да ведь это Алоизиус Макки. Добро пожаловать на Плайа Хирон.
Затем Бакмор Фиппс удалился на танцплощадку вместе со своей подвыпившей стервятницей, работавшей очевидно в архиве. Эл Макки так наловчился, что мог отличить клерка из архива от оператора связи еще до того, как они раскрывали рот. Женщин, служащих в полиции, узнать совсем не трудно - они излучают цинизм, который является неотъемлемой и исключительной чертой их коллег мужского пола.
Итак, освободился стул, а у него болели ноги, и вдруг появилось непреодолимое желание проглотить сто грамм "Тулламор Дью". Он показал на бутылку ирландского виски и кивнул Уингу, владельцу бара. Со своей слишком длинной шеей, впалыми глазницами, маленькой головой с пучками прилизанных волос, поднимающихся по обеим сторонам черепа, как антенны, Уинг выглядел совсем как богомол, прыгающий взад-вперед за длинной стойкой бара. Его костлявые руки то и дело вытягивались из широких рукавов короткого китайского халата. Уинг был американцем в третьем поколении, который научился говорить с китайским акцентом и подобострастно обслуживать туристов, посещающих его заведение в дневные часы. В "Сверкающем куполе" все было совсем не так, как казалось с первого взгляда.
- Двойной? - подмигнул Уинг, наливая тройной.
Прежде чем вечер подойдет к концу, он обсчитает его на большую сумму, чем перелил сейчас. В "Сверкающем куполе" все было совсем не бесплатно. Слава богу, Мартин Уэлборн сюда не ходил. После посещения он, вероятно, вернулся бы домой и съел свой "смит и вессон". "Сверкающий купол" был не салуном, а мечтой самоубийц.
Эл Макки одним махом опрокинул всю порцию, и Уинг подскочил со следующей. Три тройных "Тулламор Дью", и верховный жрец "Сверкающего купола" даст безответному детективу сдачу с десятки и бросит "двадцатку" в таинственную деревянную шкатулку, стоящую рядом с китайскими счетами и служащую прибежищем для чаевых, которые никогда не проходили через кассовый аппарат. Уинг называл чаевые данью его достопочтенным предкам, которые в массе скученной толпы приплыли на эти золотоносные берега и преуспели в делах. На передней стенке шкатулки красовался американский флаг, а на задней - китайские иероглифы. Надпись позади переводилась примерно так: "К черту налоги дяди Сэма. Каждый китаец - сам за себя."