"Зарубежный детектив 2026-35". Компиляция. Книги 1-13 (СИ), стр. 768

— Не бери в голову, — сказал тот. — Каждую минуту у них уж новый наготове.

— Погляди-ка вон туда! — сказал Силверсон и на Сан-Педро-стрит устремился по встречной полосе к бакалее, откуда вышли, унося с собой ящики с провизией, один за другим с десяток человек.

— Ну, бесстыжие задницы, — сказал полицейский-негр и, как только Силверсон затормозил, выскочил из машины и ринулся к витрине, преследуя спасающихся бегством мародеров. К удивлению самого Гуса, тело его сработало, рука отворила дверцу, а ноги понесли — пусть не по прямой, пусть вприпрыжку и не сгибая колен, но все же понесли его — к магазину.

Негр схватил какого-то высокого и черного, как копирка, типа за грудки и, не снимая перчаток, влепил ему затрещину. Перчатки, видно, оказались с кастетной начинкой, потому что тот взвился, перевернулся спиной назад и рухнул в отверстие, зияющее в зеркальном стекле. Острые края полоснули его по руке, брызнула кровь, и он издал душераздирающий вопль.

Остальные через задний ход и боковые двери бросились врассыпную, и спустя несколько секунд в разграбленном магазине находились уже только трое полицейских да истекающий кровью мародер.

— Ты отпусти меня, — взмолился раненый, обращаясь к негру. — Мы оба черные. Ты сам-то точь-в-точь как я. Такой же.

— Никакой я тебе не такой же. Ты ублюдок, — ответил негр и поднял его одной рукой, выказывая недюжинную силу. — А таким, как ты, я отродясь не бывал.

Пока они отвозили мародера в участок и занимались оформлением бумаг, что в данном случае означало лишь составление наброска обычного рапорта по аресту без заполнения регистрационного листка, — пока они всем этим занимались, минул час. Для Гуса этот мирный час пролетел чересчур быстро.

Проглотив горячий кофе, он убедился, что желудок свело пуще прежнего. Он и очнуться не успел, как они уже снова были на улице, только теперь на город спустилась ночь, и темнота потрескивала сухими выстрелами.

Я дурачил их пять лет, думал Гус. И почти одурачил себя, но сегодня им все станет ясно, и станет ясно мне… Он всегда боялся, что, когда это наступит, он будет дрожать, как кролик, уставившийся в глаза удаву. Так он это себе и представлял. Придет миг Великого Страха — чем бы он там ни был вызван, но он придет и окончательно парализует его послушное тело, оно взбунтуется и откажется повиноваться рассудку.

— Слышите пальбу? — спросил Силверсон, когда они снова выехали на Бродвей и увидели, как небо сверкнуло дюжиной огней. Улицы перегородили пожарные машины, и Силверсон вынужден был петлять окольными путями, совершая странное и безадресное патрулирование — повсюду и в никуда.

— С ума сойти, — сказал негр, которого, как оказалось, звали Клэнси.

Естественная тенденция обращения всего сущего в хаос, подумал Гус.

Главнейший закон природы, как повторял Кильвинский. Только творцы порядка могут на время приостановить его действие, однако рано или поздно, но неизбежно наступает царство тьмы и хаоса, так говаривал Кильвинский.

— Посмотрите-ка на эту задницу, — сказал Клэнси и посветил фонариком на одинокую фигуру грабителя, рыскавшего рукой в витрине винного магазина в поисках кварты прозрачной жидкости, каким-то чудом уцелевшей средь битого стекла. — Следовало бы применить к мерзавцу передовые методы микротротуарной хирургии. Интересно, как бы ему понравилась лоботомия в исполнении доктора Смита и доктора Вессона?

Когда Силверсон остановил машину, Клэнси, за которым теперь числился дробовик, пальнул в воздух, но тот тип даже не обернулся и продолжал шарить рукой в потемках. Только дотянувшись наконец до бутылки, он подставил под яркий свет коричневое сердитое лицо и не спеша зашагал со своим трофеем прочь от магазина.

— Сукин сын, утер нам нос, — сказал Силверсон, отъезжая от одинокой фигуры, бормочущей ругательства и топчущей темноту мерной, непреклонной поступью шагов.

Следующий час не принес ничего нового: бешеная езда по принятым сигналам, прибытие на место как раз вовремя, чтобы начать преследования тающих во мгле силуэтов, голоса операторов из Центральной, продолжающие поливать эфир сообщениями о ждущих подмоги и об ограблениях, — и все это до тех пор, пока вызовы не превратились для них в сплошной шумовой вал, и тогда все трое, проявив благоразумие и мудрость, решили, что главная их задача — защитить самих себя и пережить эту ночь целехонькими.

Но в 11:00 кое-что изменилось. Когда они принялись разгонять толпу, намеревавшуюся поджечь большой продуктовый магазин на Санта-Барбара-авеню, Силверсон сказал:

— Давай поймаем пару этих задниц. Ты бегать умеешь, Плибсли?

— Умею, — мрачно ответил Гус и в этот миг знал, почему-то знал, что бежать сможет, что выдюжит. В сущности, бежать он был обязан, и в тот момент, когда Силверсон, пронзительно закричав, бросился к обочине, а мелькнувшие тени растворились в тени более густой и черной, их кинулась преследовать еще одна тень, тень явно более проворная, чем остальные.

Последний из убегавших не успел одолеть и сотни футов, как Гус нагнал его и огрел ребром ладони по загривку. Услышал, как тот упал и прокатился по тротуару. Разобрав по крикам, что Клэнси и Силверсон уже его схватили, Гус, даже не остановившись, проворно ринулся теперь за новой тенью. Не прошло и минуты, а он несся уже, слушая ветер, по Семьдесят седьмой, тревожа хозяйничавшую на ней жирную темень, а перед ним скользило нервное пятно, а перед этим пятном, в полуквартале, колыхалось пятно другое, еще одно. Ни Сэм Браун, ни чужеродность хлопавшего по мозгам шлема, ни щелкавшая по ременной бляхе дубинка не могли Гусу помешать ощутить в себе какую-то удивительную легкость, свободу, резвую удаль, не обремененную даже предчувствием. Он бежал так, как бегал в академии, как бегал по-прежнему дважды в неделю по выходным, он бежал, а значит, делал то, что делал лучше всего другого в этом мире. Внезапно он понял, что никто из них не сможет с ним тягаться. Пусть ему было страшно, но он знал, что вытерпит, и, покуда собственный пот жег, бередил его тело, возрождался и дух его, крепчал, пламенел, а теплый ветер в лицо раздувал это пламя, а он все бежал и бежал.

Вторую тень он настиг близ Авалона. На сей раз то был настоящий громила с бычьей шеей, полого спускавшейся от самых ушей до могучих плеч, но, когда тот, пытаясь задеть полицейского, сделал несколько вялых выпадов, Гус легко уклонился и отступил, а громила, даже не отведав Гусовой дубинки, неуклюже рухнул наземь, задыхаясь и ловя ртом воздух. Гус спокойно нацепил на него наручники, связав их с крепежной скобой на бампере чьей-то разбитой машины, припавшей кузовом к обочине.

Потом он поднял голову и увидел, что третья тень, не проделав и трехсот футов, едва плетется слабой трусцой в сторону Авалонского бульвара и часто оглядывается через плечо. Гус бежал, бежал снова, легко и свободно переставляя ноги, просто дав волю телу и разрешив ему бежать, бежать, пока отдыхает рассудок, — только так и можно преуспеть в беге. Тень все росла и росла, а когда добралась до тусклого синего отсвета от уличного фонаря, тут Гус с ней и поравнялся. Глаза грабителя в неверии сощурились на приближавшегося полицейского. Гуса схватила одышка, но он ринулся вперед, все еще чувствуя себя достаточно сильным. Изнуренный противник повернулся и заковылял к куче с мусором, накиданной рядом с тлеющим обгоревшим зданием. Потом предстал перед Гусом с доской в руках, держа ее как бейсбольную биту.

Было ему лет двадцать, рост — шесть футов с лишним. Свиреп. Гусу сделалось страшно, и, хотя мозг приказывал взяться за револьвер, что было сейчас единственно разумным, вместо этого он потянулся к дубинке и стал кружить вокруг. Грабитель с сипом глотал воздух и хрипел, и Гус был уже уверен, что тот сдастся, не выдержит, отступит. Но доски он не выпускал, и Гус кружил и кружил, роняя под ноги на тротуар капли пота. Белая рубашка его прилипла к телу и сделалась совершенно прозрачной.

— Бросай, — сказал Гус. — Не хочу тебя обижать.

Грабитель продолжал пятиться, тяжелый деревянный обломок покачивался у него в руках, заставляя его кряхтеть и пучить глаза.