"Зарубежный детектив 2026-35". Компиляция. Книги 1-13 (СИ), стр. 274

Первую ошибку Джордж сделал, согласившись принять предложение старого приятеля. Его второй ошибкой было то, что он скрепил сделку со своим новым партнером всего лишь рукопожатием. То, что поначалу казалось осуществлением его мечты, закончилось многолетней судебной тяжбой с Луисом Райаном, которую он, как ни печально, проиграл.

Через двадцать четыре минуты он завершил свою пробежку и, чтобы отдышаться, прислонился спиной к стволу вяза. Перед тем как покинуть парк, он потянул ноги. Город начал оживать. Машины неслись по Пятой авеню, богатые вдовы и унылые домохозяйки выгуливали своих хорошо ухоженных собак, ведя их на витых кожаных поводках. Уже вставшее солнце заливало ярким светом ряды окружающих Центральный парк домов, и их фасады, облицованные известняковыми плитами, сейчас казались позолоченными.

Он купил «Таймс» в газетном автомате и, не взглянув на заголовки, сунул газету под мышку. Он направился к своему дому, возвышавшемуся среди окружающих его строений.

Даже сам его вид наполнял сердце Джорджа гордостью. Архитектура нового здания компании «Редман Интернэйшнл» была экстравагантной, в то время как здание на Мэдисон-авеню, где до этого размещалась компания, было обычным. Вместо положенных четырех прямых стен, стены нового здания были слегка наклонены назад, отчего оно как бы сужалось от основания до крыши, напоминая холм со склонами, покрытыми стеклом и камнем. Оно превосходило все построенное на Пятой авеню и, что самое главное, здание компании «Луис Райан Энтерпрайзис», стоящее в двух кварталах к югу.

Прежде чем войти в «Редман Интернэйшнл», Джордж остановился и посмотрел на здание Райана. Несмотря на прошедшие годы, он не мог смотреть в ту сторону без злости. До сего дня он помнил, как его бывший приятель утверждал в суде, что между ним и Джорджем никогда не было партнерских отношений. До сего дня Джордж помнил, как Райан, выступая в суде, называл его лжецом за то, что тот утверждал обратное.

В ожидании Майкла, встреча с которым была назначена на восемь часов, Луис Райан стоял у окна в угловом офисе, из которого была видна почти вся Пятая авеню и, сжимая заложенные за спину руки, мысленно проводил инвентаризацию своей империи.

Из этого окна он видел множество отелей, жилые и офисные комплексы, приобретенные им за прошедшие годы и строящиеся сейчас. Его гордостью был новый отель, возводимый на пересечении Пятой и 58-й авеню. Скоро он откроется и станет самым большим отелем в городе. Его сметная стоимость составляет почти тринадцать миллионов долларов.

Луис уже давно постиг науку контроля за уровнем затрат. Когда они работали вместе с Джорджем Редманом, тот прекрасно его этому обучил.

На южной границе Центрального парка Луису удалось приобрести земельный участок для постройки нового жилого комплекса. Снос двух зданий предвоенной постройки был завершен четыре недели назад; через неделю после этого был готов фундамент.

Он все еще смеялся над музеем Метрополитен [75], обратившимся к нему с просьбой передать в дар четыре рельефные фрески в стиле ар-деко, украшавшие фасады каждого снесенного здания. Сначала Луис согласился, так как не видел причины ответить отказом. Тем более пресса похвалит его за это, а бесплатная реклама строящимся домам не повредит. Но, узнав, что аккуратная выемка фресок потребует нескольких недель, не говоря уже о затратах сотен тысяч его личных долларов, Луис дал команду сносить дома, не обращая внимания на фрески, не желая тратить деньги и время на то, что в его понимании было ничего не стоящей мазней.

Он отошел от окна и направился к письменному столу. В его просторном кабинете было множество вещей, которых у него никогда не было в детстве.

Он родился в Бронксе, в бедной рабочей семье. Сейчас он стоял перед свадебной фотографией родителей, висевшей на противоположной стене. На ней мать сидела на обитом красным бархатом стуле, ее руки были сложены на коленях, на губах чуть заметная улыбка. Она была в простом, цвета слоновой кости свадебном платье, в котором до нее выходили замуж ее мать и бабушка. На этом фото ей было семнадцать лет, и Луису она казалась красивой.

Стоящий позади нее мужчина был Ником Райаном. На нем был костюм – один из немногих, что он купил в течение всей своей жизни. Костюм был синим и на несколько размеров больше, чем требовалось для его тощего тела, но улыбка на его лице и то, как гордо он держал голову, заставляли смотреть не на одежду, а на самого мужчину.

Как жаль, что его родители не могут увидеть, каких успехов он достиг. Осенью 1968 года Ник Райан был убит во Вьетнаме. В тот день, когда Луис узнал о смерти отца, он сразу определил свою собственную судьбу. В тринадцатилетнем возрасте он понял, что теперь обеспечивать семью должен он и что теперь все для него будет не так, как прежде. В то время как его мать трудилась в прачечной, да еще подрабатывала на стороне шитьем, Луис работал по сорок часов в неделю, моя посуду в «Каппучилли» – итальянском ресторане, расположенном в их квартале. В школе он был отличником. Вместе с матерью он планировал их семейный бюджет так, чтобы отложить что-то на будущее, в которое они смотрели без оптимизма.

Мать и сын представляли собой непобедимую команду. Ему исполнилось восемнадцать лет, и через несколько дней после того, как Гарвардский университет предложил ему полную стипендию, мать заболела. Она постоянно чувствовала усталость. На шее появились узлы и какие-то затвердения. Ее мучили боли в суставах.

– Я теряю в весе, Луис. И у меня стул с кровью.

Он отвез ее в больницу. Врач был грубым, холодным и откровенным. Осмотрев Катерин, он отвел Луиса в сторону.

– У твоей матери дырки в костях, – сказал он. – У нее рак. Его не вылечить. Ей потребуется госпитализация, но лишь для того, чтобы обеспечить ей хоть какие-то удобства. Но это будет дорого. У вас есть страховка?

– Страховки у нас нет, – ответил Луис, глядя в глаза врача твердым взглядом. – Но у нас есть деньги, так что лечите ее как положено.

Его жизнь превратилась в ад. Времена были нелегкими, больницы были переполнены. Мать поместили в палату с тремя другими женщинами, все они цеплялась за жизнь из последних сил, но жизнь упрямо вытекала из них. Луис не мог забыть тех дней, когда мать лежала в больнице, – он трудился на трех работах, и только поэтому мог оплачивать счета, да и то на пределе возможного. Он практически не спал, для того чтобы проводить время с женщиной, которая уже перестала походить на его мать, держать ее за руку – он знал, что она боится смерти и тоскует по мужу.

Он помнил нескончаемый поток специалистов, вводящих один яд за другим в ее тело, которое и без того было смертельно отравлено. Он видел, что мать уходит от него. Ее кожа постепенно становилась слишком большой для ее тела. Житейский опыт, полученный в этот период, закалил Луиса. Заставил его по-иному смотреть на вещи.

В конце первой недели пребывания в больнице Катерин, ослабленная химиотерапией, разрушающей ее организм, протянула руку и положила ладонь на колено сына. Ее голос звучал необычно сильно, глаза горели решимостью, говорила она спокойно и отчетливо:

– Я знаю, о чем ты думаешь, – обратилась она к Луису. – Но школу ты не бросишь. Об этом я и слышать не хочу.

– Мама…

– Выслушай меня, Луис. Если ты не добьешься успеха, считай, что моя жизнь прошла впустую. Бог дал тебе эту стипендию, а мне – этот рак. Он возьмет меня, но Он не отнимет у тебя эту стипендию. Осенью иди в школу. Ты добьешься успеха.

– Но счета…

– …сами позаботятся о себе.

Ее лицо смягчилось. Глаза были затуманены лекарствами, и теперь их цвет казался таким же серым, как цвет четырех окружавших их стен.

– Неужели ты не видишь? – спросила она, сжимая его колено. – Неужели ты не видишь, кем ты станешь?

Она умерла за три недели до начала занятий в Гарварде. Вечером перед смертью она шепотом сказала ему: