Совушка, стр. 2

Когда муж уезжает на работу, совенок принимается всерьез окапываться внутри меня. Я едва терплю эти упрямые раскопки, но твердо намерена придерживаться привычного распорядка дня. До полудня я успеваю провести у себя в студии три урока игры на виолончели. После обеда усердно работаю над переложением композиции Failing: A Very Difficult Piece for String Bass Тома Джонсона. Я так сосредотачиваюсь на работе, что совсем забываю о своей беременности, а вот уже и муж возвращается с работы на час раньше обычного и с букетом роз. Вслух замечает, что я не удосужилась приготовить ужин, а потом беззаботно добавляет: «Ничего страшного, милая, закажем доставку из ресторана».

Он сам делает заказ по телефону. Еда приезжает в маленьких картонных коробочках.

Мы ужинаем молча.

Закончив, мы складываем остатки еды в раковину, прямо поверх скопившейся там грязной посуды, после чего муж предлагает сыграть пару раундов в кункен.

Он явно играет в поддавки, делает глупые ошибки.

Он притворяется, что получает удовольствие от игры. Поздравляет меня после каждого проигранного раунда.

Он тасует колоду, готовясь снова раздать карты.

– У меня родится сова, – говорю я.

– Милая, – отвечает мой муж. – Не делай этого с собой. Не будем возвращаться в прошлое. Ты сильнее, чем ты думаешь.

В последнее время у нас с мужем появилась милая традиция играть в кункен сразу после ужина. Мне нравится наблюдать, как он тасует карты. Нравится, как ловко ему удается найти себе место в мире. Он как карта, которую только что выровнял внутри колоды. Я же больше напоминаю карту, которую кто-то оставил под дождем. Я пытаюсь представить: что, если мой муж абсолютно прав насчет совенка? Пытаюсь хотя бы кивать головой и улыбаться, когда он описывает, как сильно будет любить этого ребенка, какой хороший отец из него получится. Ничего хорошего не выйдет. Я слышу свой собственный голос. Он говорит:

– Ты думаешь, родится ребенок-пес, но ты ошибаешься.

– Не надо потворствовать этим чувствам, милая, – отвечает он. – Это не пойдет тебе на пользу. Не пойдет на пользу ребенку. Ты уже столько лет не произносила подобных слов. Сама же знаешь, это просто сказки. Разве нет?

– Этот ребенок – сова. Если я рожу ее, она меня убьет.

– Не нужно так драматизировать, – говорит мой муж. Его голос натянут. Он начинает терять терпение. – Мы будем любить этого ребенка, – говорит он. – Я уже люблю этого ребенка.

– Если я не избавлюсь от него, я умру.

– Ребенок-сова! Ребенок-пес! Ребенок-убийца! Убийца детей! – кричит мой муж и бьет кулаком по столу.

И тут же извиняется.

– Прости, прости меня, – говорит он. – Боже, мне так стыдно.

Он собирает карты и начинает тасовать с демонстративной небрежностью, а потом решает, что лучше будет извиниться передо мной еще несколько раз.

– Прости меня. Я был неправ. Господи. Ну конечно, тебе страшно. Конечно, тебя мучают сомнения. Внутри тебя растет новый человек. Мы пошли на риск. Мы впервые становимся родителями и не знаем, чего ожидать. Кто бы тут не испугался?

– Послушай меня, – говорю я.

– Жизнь иногда внушает страх. Я понимаю. Правда понимаю. И слушаю. Я люблю тебя.

– Все не так. Это даже не твой ребенок. Его вторая мама – сова.

Мой муж, который ненавидит все, с чем не может разобраться в одно мгновение, и который секунду назад с задумчивым видом перемешивал карты на столе, швыряет колоду через всю кухню. Карты ударяются о стену и разлетаются в разные стороны. Они падают на столешницу, на пол, в раковину, где в мерзкой мутной воде мокнет грязная посуда.

Муж уходит.

Конец игры.

После эпизода со швырянием карт я весь вечер избегаю мужа. Жду, пока он глубоко заснет, и только потом забираюсь в постель. Я лежу рядом с ним, слушаю тихое дыхание, прокручиваю в голове оптимистические прогнозы. Это длится часами, но как же трудно додумать до конца хотя бы одну разумную мысль, когда совенок хлопочет-топочет внутри, прерывая каждое мое размышление бессвязным колдовским чириканьем, пока в голове не воцаряется такой хаос, что сомнений не остается: больше мне никогда не уснуть.

Но в этом я ошибаюсь, потому что следующее, что со мной происходит, – это резкое пробуждение от яркого дневного света, который льется из небольшого окна рядом с кроватью.

Со стороны мужа постель пуста.

Кажется, утро уже далеко не раннее.

О том, чтобы снова заснуть, не может быть и речи, и я решаю немного пройтись. Солнце бьет в глаза, всюду слышится пение плачущих горлиц. Я иду по улице и встречаю женщину, которая рисует маргаритки на своем почтовом ящике. Женщина не обращает на меня внимания. По двору возле ее дома носится кругами маленький песик, такой легковозбудимый, шумный и невоспитанный, какими нередко бывают маленькие собачки. У него во рту красный резиновый мячик. Я иду мимо, и вдруг мы с собакой встречаемся взглядами. Дальше, словно по невысказанной договоренности, пес устремляется за мной. Чтобы не давать ему лишних поводов, я перехожу на другую сторону дороги, но пес упрямо следует за мной, едва не наступая на пятки. Он останавливается, когда останавливаюсь я, и ускоряется, когда я ускоряюсь.

– Прошу прощения? – кричу я женщине, которая рисует маргаритки на почтовом ящике. – Вы не могли бы позвать свою собаку?

Рисующая маргаритки женщина не поднимает глаз, демонстрируя полное погружение в творческий процесс.

Тем временем пес выплевывает красный мячик мне под ноги и начинает вилять хвостом.

Из самых добрых побуждений я поднимаю неописуемо слюнявый мяч и мягко бросаю его в сторону дома, в котором живет пес. Он убегает следом. Мне кажется, я очень изобретательно решила проблему, но в этот самый момент из-за угла выезжает машина и на полной скорости сбивает пса. Ему даже не дают шанса пожаловаться на свою судьбу, одно мгновение – и он мертв. Машина, сбившая его, – это гигантский кадиллак из давно минувших лет с просевшими рессорами. Возможно, именно поэтому водитель не заметил маленькую кочку в виде пса, потому что он проезжает мимо и даже не останавливается. А женщина продолжает рисовать. Я и сама могла бы спокойно идти дальше. По правде говоря, я вообще не виновата. Но внезапно я ловлю себя на том, что перехожу дорогу, с глупым видом останавливаюсь возле женщины и стою до тех пор, пока она не замечает меня.

– Чего вы от меня хотите? – спрашивает женщина.

– Извините, но вашу собаку только что сбила машина.

Я стараюсь говорить мягко. Указываю в сторону мертвого пса.

Женщина презрительно кривится, кожа мелко искрит, как при электрическом разряде.

– Это не моя собака, – говорит женщина. – Я терпеть не могу эту собаку. Она целыми днями гадит на мой газон. У меня вообще нет собак. Погодите-ка. Мне кажется, это вообще никакая не собака. Просто какое-то дерьмо посреди дороги. Что вам нужно? Не вы ли вечно крадете алюминиевые банки из моего мусорного бака? Да, мать твою! Так и есть!

Она толкает меня в грудь.

– Еще раз увижу тебя у своего дома – вынесу ружье, – говорит она. – Вот засранка!

Вернувшись с прогулки домой, я накидываю на плечи куртку, нахожу ключи от машины и уезжаю. Я не записывалась на прием, но, по моим представлениям, женщины там, куда я еду, должны быть готовы к появлению на пороге кого-то вроде меня. Здание приземистое, облицованное кирпичом, и парковка битком. Приходится парковать машину на другой стороне улицы, а потом идти мимо компании людей с плакатами, на которых абортированные плоды увеличены до размеров четырехлетних детей. Клены вдоль улицы кишат вороньем. Вороны смотрят на меня сверху вниз осуждающе, но я не реагирую на их мелкие изобличения. В приемной беременные девочки-подростки держатся за руки со своими лучшими подружками. Из уважения к праву на личную жизнь мы стараемся не смотреть друг другу в глаза. Когда женщина с добрым лицом в вязанном крючком кардигане выкликает мое имя, я следую за ней в маленький, огороженный со всех сторон отсек и рассказываю свою историю. Я рассказываю все от начала до конца: про сову, мою дорогую, лютую и нежную любовницу, про то, что внутри меня растет совенок. Меня бесит звук собственного голоса, который так жалко дрожит. Женщина меня не осуждает. Отсутствие какого-либо осуждения делает ее абсолютно бесполезной для меня. Меня злит, что она, скорее всего, не выскажет свою точку зрения. Я всей душой желаю, чтобы она взяла мои ладони в свои, по-матерински обняла и сказала: «Конечно, ты должна избавиться от этого ребенка». Но она ничего такого не говорит. Ее отчужденность подобна пытке. Слезы наводняют мои глаза.