Совушка, стр. 16

Это мог бы быть идеальный денек.

Ты издаешь визг в своей кроватке.

Если я сейчас же не возьму тебя на руки, ты начнешь орать, верещать и биться головой о плети решетки.

Я смотрю на тебя. Я так устала.

Возможно, я немного тебя презираю.

Стоит мысли о возможном презрении к тебе закрасться мне в душу, как она начинает действовать как быстрый яд. Меня от тебя воротит. Я сейчас сойду с дистанции. Ты вопишь от голода, тебе нужен новый подгузник, нужно пощипать мясо у меня из груди, и, разумеется, все это происходит у нас каждый божий день, ведь ты постоянно верещишь от голода, тебе постоянно нужен новый подгузник и нужно пощипать мясо у меня из груди. Только на этот раз, совенок, вместо того чтобы делать то, что от меня требуется, я оставляю тебя одну в детской. Закрываю за собой дверь. Даю тебе проплакаться. Я иду по коридору к комнате, которая когда-то была моей студией. Я вся дрожу. Много месяцев я не открывала эту дверь. Меня не было тут так давно, что стены студии увивают спутанные ползучие лозы. Я вижу крошечные личики, выглядывающие из листвы. Пол покрыт мягким влажным мхом. Когда я вынимаю виолончель из футляра, она пахнет лесным болотом. Из инструмента доносится тихое шуршание, я заглядываю внутрь и вижу семью тупай, которые свили в корпусе гнездо. Я их не трогаю. Нет времени на оттачивание музыки до совершенства. Я зажимаю виолончель между ног, достаю смычок и начинаю играть эфемерные хаотичные порывы «Семи бабочек» Кайи Саариахо. Вскоре воздух наполняется биением крыльев бабочек. Пока я играю, они порхают, перелетают с места на место и высовывают свои длинные язычки. Они ловят ноты, пьют их, как нектар из пестиков. Как я устала быть твоей мамой! Как я злюсь на мужа, который оставил меня дома, и на весь мир, забывший обо мне! Как я жалею, что ты вообще родилась на свет! Я улечу в Берлин, быстро-быстро, муж еще не успеет вернуться. Возьму с собой виолончель. И оставлю тебя дома. Отец сможет о тебе позаботиться. Пусть на своей шкуре почувствует, каково это. Я буду играть на виолончели в переходах, начну курить и буду думать о тебе все меньше и меньше, а потом и вовсе освобожусь. Но ты сильна, моя малышка. Ты тянешь меня назад. Ты ведь так просто меня не отпустишь, верно? Твои крики из спальни пробиваются сквозь стены и накрывают меня с головой, твои лязги и визги прерывают порывы моего сердца, царапают кожу, дергают за волосы. Меня выбивают из колеи твои бешеные выпады. Я забываю, кто я и что я исполняю. Я забываю, почему у меня между ног оказалась эта виолончель. Пальцы сводит внезапной судорогой, от неожиданности я бросаю смычок, и неведомая сила вышвыривает меня из студии.

В стенах от ужаса в голос вопят крысы и полевки.

– Ладно, хорошо! – ору я.

В одно мгновение становится тихо.

Я сдаюсь.

Иду обратно по длинному коридору.

Открываю дверь в детскую.

Мы смотрим друг на друга как естественные враги. Ты перестала кричать. Из кроватки доносится жутковатое квохтание, словно магическое предупреждение. Сначала от этого звука у меня зудит все тело, но через несколько секунд что-то меняется во мне, как-то по-новому настраивается слух. Вместо жутковатого квохтания и магических предупреждений я слышу трепетное изысканное глиссандо. Это почти напоминает пение. Параллельно с пением ты стучишь яйцевым зубом по решетке своей кроватки, какая приятная перкуссия, можно даже сказать – мелодичная. Она наводит меня на мысль о маримбе. Или о балафоне.

Это что, музыка?

Неужели мы с тобой нашли понятный нам обеим язык?

Пора бы и помириться.

Я протягиваю к тебе руку. В ответ ты жестоко кусаешь нежную кожу моей ладони между большим и указательным пальцами. Меня переполняет надежда, совенок. Виолончель, насколько я могу понять, не твой инструмент, ведь у тебя полые кости. Отсутствие губ не позволит тебе играть на рожке или на деревянных духовых инструментах.

Но что, если тебе подойдет маленькая маримба?

Или, например, маленький балафон.

Чтобы загладить свою вину за постыдную утреннюю халатность, я убиваю крупную крысу, которую поймала накануне в гуманную мышеловку, и скармливаю ее тебе. Ты уписываешь крысу за обе щеки. Я пообещала больше никогда не давать тебе проплакаться. Ты почти меня простила. Мы собираемся провести день в компании друг друга, как делаем это обычно, обмениваясь милыми и забавными знаками внимания, но вдруг слышим стук в дверь. Я выглядываю из-за занавески – и что бы вы думали? На крыльце стоит женщина, которую в нашей семье все знают как тайную абортницу.

Из всех женщин в семье моего мужа к тайной абортнице я испытываю наиболее теплые чувства. Она, как и я, ощутила на себе холодное осуждение семьи. Нас обеих все воспринимают как временных членов. И вот она стоит у меня на пороге. Приехала одна, по собственной воле. Она неуверенно жмется в сторонке, утирая крупные слезы. Кажется, она сейчас ринется прочь, даже не поздоровавшись.

Я распахиваю дверь прежде, чем она успевает сбежать. Она обнимает меня, заливает слезами, укутывает в свои ласковые материнские печали.

– О, Тайни, Тайни, мне так жаль, – говорит она. – Я искала тебя глазами на барбекю. Хотела посмотреть на малышку. Твой муж мне все рассказал. До сегодняшнего дня я не верила слухам. Бедняжка. Я сразу к тебе поехала.

Плач усиливается.

– Ох, заходи, – говорю я.

После такой встречи, после всех этих слез и женских прикосновений, мне кажется невежливым думать об этой женщине как о тайной абортнице. Интересно, наступит ли когда-нибудь момент, когда я смогу назвать ее своей тайной подругой? Мои легкие наполнены ярко-желтым счастьем. Она пришла так вовремя для нас обеих, совенок. Ты вся сияешь от радости после особого обеда, шуршишь по полу и передвигаешься с неожиданной скоростью, тихонько бормочешь себе под нос отдельные слоги, быстро подкрадываясь к ступням нашей гостьи.

– Это твой ребенок? – спрашивает она.

Не голос, а хриплый шепот. Я знаю, это риторический вопрос. Уверена, что тайная абортница не ожидает от меня ответа, на самом ли деле ползущий к ней ребенок является моим. Уверена, она не ожидает от меня обстоятельного ответа, мол, да, это твоя новорожденная племянница, а ты думала, это что, пылесос, что ли? Или что-то в этом духе. Она знает, кто ты. Ее рука лежит на дверной ручке. Я чувствую в себе порыв осудить ее, потому что она сейчас оценивающе смотрит на тебя. И слезы у нее вмиг высохли. Наверное, стоит и жалеет, что не надела сегодня защитные ботинки с металлическим носком. Но потом у меня возникает другая мысль: кто я такая, чтобы испытывать недобрые чувства к тайной абортнице, когда я сама, твоя собственная мама, ощутила оторопь, увидев тебя в первый раз? Сердце сейчас разобьется. Я вспоминаю время (всего несколько мгновений назад), когда затаила надежду, что мы с тайной абортницей станем настоящими подругами. Теперь она готова пулей вылететь из моего дома, не в силах снести еще одного взгляда на мое дитя.

Я так одинока, мой совенок. Я так слаба.

В ту же секунду я забываю свое обещание никогда не давать тебе проплакаться.

– Как жаль, – произношу я. – Ты зашла ровно тогда, когда настало время Шуэттиного послеобеденного сна.

Я сгребаю тебя в охапку и утыкаю твое личико в ямку на шее, чтобы нашей гостье больше не пришлось думать об отсутствии у тебя нормального носа. Унося тебя по коридору, я мысленно говорю тебе: «Прости-прости-прости». Я укладываю тебя в кроватку, прикрываю за собой дверь в детскую и бегу со всех ног в гостиную. Сейчас вовсе не время твоего сна. Ты уже плачешь, а вскоре начнешь визжать, вопить и требовать внимания или захочешь есть, или поймешь, наконец, как открывается дверь в детской, и поползешь, скребясь и клацая когтями, по коридору, прямо к ногам тайной абортницы, на этот раз с намерением отомстить.