Совушка, стр. 14

Этот изумительный момент не может длиться долго. Мы моргаем. Монотонная будничность наползает на нас с глухим звуком. Новое чувство угасает и забывается.

Утром, когда просыпается твой отец, я пытаюсь рассказать ему о том, чему ты научила меня, малышка. Пытаюсь рассказать твоему отцу о любви, о прощении, о безупречности.

Но он измотан дежурством у твоего ложа, он оплакивает то, что ты выжила, а ты кричишь, надрываешься у меня в руках, мои слова искажаются, коробятся, пока собственная речь не начинает казаться мне речью сумасшедшего.

Дни сменяют один другой. Ты все живешь и живешь. Внутри меня – влажная и сложная география, пропитанное пóтом пространство смешанных чувств, неопределенности и сожаления, и все эти чувства растекаются вокруг моего тела, как огромный парк Серенгети, темный и опасный. Границы расплываются. Правда в том, что я понятия не имею, как быть твоей мамой. Я медленно ползу по сухой степи, слепая, безрукая, безногая, как червяк.

Твой отец приноравливается к новой роли отца, работая по пятнадцать часов в день, потому что хочет как можно реже бывать дома, пока не смирится с тем, что ты выжила. Я приноравливаюсь к своей новой роли матери, трудясь двадцать четыре часа в сутки, потому что у тебя такой быстрый метаболизм, что ты можешь погибнуть, если я не буду тебя кормить и менять подгузники круглые сутки без остановки. Стоит мне закрепить на тебе чистый подгузник, как его тут же пропитывают твои водянистые, похожие на гуано испражнения. Ты производишь их в таких количествах, что почти невозможно поддерживать твою чистоту; если же я по недосмотру оставляю грязным хотя бы один участок твоего тела, ты принимаешься с бешеным энтузиазмом чистить перья клювом, отчего на коже появляются ссадины, а в них заводится инфекция. Как бы я ни старалась, вскоре ты вся покрыта болячками и ранами.

Однако, как говорится, голь на выдумки хитра, и довольно скоро у меня появляется идея. Я решаю использовать кастрюльку для мясного бульона известного бренда «Ле Крёзе», которую подарила нам на свадьбу моя свекровь, не по назначению, а для поддержания чистоты твоего тела. Ты весишь килограмм триста граммов, как небольшой бройлерный цыпленок, и кастрюлька как нельзя лучше подходит тебе по размеру. Я сажаю тебя в эту кастрюльку, опускаю на дно ванны и включаю кран. Вода заполняет кастрюльку и начинает переливаться через край. Таким образом вся грязь оказывается в ванной, а вода, в которой ты сидишь, постоянно остается чистой.

Целый день ты плещешься и радостно воркуешь.

Целый день я сижу на корточках в луже возле ванной и одеревеневшими руками придерживаю твою головку.

Когда поздно ночью с работы приходит твой отец, я, кажется, успеваю задремать, потому что меня будит его крик: «Господи боже мой, ты сейчас утопишь ребенка!»

Меня это возмущает. До глубины души. Ты в полном порядке.

Ты ни разу не погрузилась в воду с головой.

Точно не больше одного раза.

А еще это он хотел, чтобы ты умерла.

Решив проблему с поддержанием чистоты, Шуэтта, я готова вернуться к вопросу твоего питания. У тебя поистине животные аппетиты, и поначалу они меня немного пугают. Ты постоянно хватаешь меня за грудь. Материнство буквально съедает меня, и тебе всегда мало. Я с трудом выносила кормление грудью и в самом начале, когда смиряться приходилось только с твоим мягким яйцевым зубом, но через несколько дней после рождения у тебя начинает выдвигаться челюсть, губы становятся острыми и покрываются хитином, и совсем скоро моя грудь испещрена ранами и царапинами. Что еще хуже, одного вида моих ареол достаточно, чтобы ты впадала в раж и начинала клевать их. Вместо прикладывания к груди ты набрасываешься на меня, как птенец, который клюет розовое пятнышко на клюве своей матери.

Приходит день, когда ты вообще больше не берешь грудь. Кажется, тебя привлекает исключительно моя плоть. Молоко смешивается с кровью. Никогда я не чувствовала себя так одиноко, совенок. Возможно, так чувствуют себя все мамы на земле, но их по крайней мере постоянно поддерживают и утешают друзья и родственники, говоря, что их детки такие сладкие и стоят всех этих усилий. А я одинокая мама. Ни одна живая душа не верит, что твое выживание стоит таких усилий. Что, если ты соглашаешься с таким мнением окружающих и поэтому отказываешься от груди? Что, если ты веришь, что смерть – твоя дорога? Но я не дам тебе умереть, совенок. Теперь мы с тобой связаны, ты и я. И снова голь на выдумки хитра, и она дарит мне новую идею. Я вспоминаю, как ты любила сырую печенку, когда еще сидела у меня в животе, и задумываюсь: а что, если ты уже готова к твердой пище?

Несмотря на все предупреждения в специальной литературе для новоиспеченных мам (где утверждается, что я обязана кормить грудью как минимум первые шесть месяцев), я вынимаю из холодильника говяжью отбивную, режу ее на мелкие кусочки, жую до полного размягчения и протягиваю тебе на открытой ладони. Ты в одно мгновение проглатываешь целую отбивную, а потом, когда от нее ничего не остается, начинаешь клевать мясо, на этот раз живое мясо моей ладони. Ты клюешь до тех пор, пока у меня не выступают слезы боли и счастья. Моя милая, почему же твоя мама так туго соображает? Ты вовсе не поломанная, моя детка. Ты дитя природы. Ты кладезь новых, самых неожиданных возможностей. Как говорится, l’homme naît bon, c’est la société qui le corrompt [2]. Свежее мясо, наверное, лучше, но пока будем обходиться замороженными порциями из онлайн-магазинов.

После еды ты засыпаешь довольным сном впервые за несколько дней. Пока ты спишь, я ищу в интернете сайты, продающие замороженных мышей, крыс, кроликов, кротов и мелких грызунов. В первую очередь я проверяю сайты для владельцев домашних змей. Для начала я заказываю пять дюжин мышей-голышей (бесшерстых новорожденных мышек) с доставкой на следующий день. А пока поищу, что завалялось в морозилке.

Замороженных голышей очень оперативно привозят с самого утра и выгружают у порога с глухим стуком. Бух. Я раскрываю упаковку, и воспоминание бьет меня в самое сердце: мне года два, максимум три, я еще сижу в высоком детском стульчике и жду, когда меня покормят, прямо как ты, моя развитая не по годам малышка, ждешь, когда тебя покормлю я. Я помню, как с острым, как лезвие, интересом наблюдала с высокого стульчика за восемью мышатами, крошечными, голыми, розовыми, которые выползли из-за двери в кладовку в доме моего детства. Я была такой маленькой. В том возрасте я точно еще не умела считать. Но при этом воспоминание, возникшее у меня в голове, такое яркое, что я до сих пор в своем воображении могу пересчитать этих мышат. Голые розовые малыши вслепую крались по линолеуму: жалкое зрелище, от которого невозможно было оторвать глаз. Они пробирались в центр кухни, где на пол падал солнечный луч, теплый, как тело мамы. Добравшись до солнечного пятна, мышата растерялись. Они начали трогательно ходить кругами и жалобно звать, потому что были голодными, такими голодными, что им пришлось выбраться из гнезда за дверью в кладовку в поисках материнского молока. Как жаль. Их мать прошлой ночью погибла в мышеловке. Я помню, как в тот самый момент в кухню зашла моя мама, по очереди двумя пальцами подняла каждого пищащего мышонка с пола и нежными любящими движениями завернула их в мешковину, а потом положила в морозилку, сохранила на потом.

Больше я ничего не могу вспомнить, совенок, потому что ты только что прервала мои грезы наяву своими сиплыми криками. Ты зовешь меня, требуешь еду. Я размораживаю полдюжины мышей-голышей в микроволновке и протягиваю их тебе. Ты хап, ты хвать – и ну клевать. Наконец, заглотив мышей, ты поднимаешь на меня благодарный и тусклый взгляд круглых, как пуговицы, глаз. Каждый день ты толкаешь меня в абсолютно новый мир: мир более древний, наполненный идеальными дикими существами, что поют в темноте.