Развод в 44. Я отомщу (СИ), стр. 33

Его предложение звучит неожиданно. Мы не обсуждали мое участие. И пока часть меня задается вопросом «почему вдруг?», другая хочет сказать: «Да. Хочу».

Хочу быть там. Хочу сама творить свое будущее и исправлять настоящее.

Ну а третья сомневается. Сомневается, стоит ли мне влезать.

Я думаю, что разговор с Ирэной будет вестись жестко, иначе она не станет сотрудничать. Наверняка будут и шантаж, и угрозы. И, после всего, что сделал мне Андрей, я готова быть жесткой, но с ним. И с его Эльвирой, которая тоже приложила руку к моему несчастью. Но не со всеми подряд.

Я не настолько очерствела.

— Нет, — отвечаю твердо. — Я не хочу вмешиваться. Сообщите мне, как все пройдет.

— Да, конечно, — он не выказывает удивления. — Я оповещу вас о результате.

И он отключается первым. Я опускаю руку с телефоном, но не двигаюсь. Несколько секунд просто стою, слепо глядя в пустоту.

Скоро все решится. Скоро я узнаю, получилось ли у нас исполнить задуманное или…

Яшкин выглядит и кажется уверенным, но я понимаю, что он не волшебник. В любой момент что-то может пойти не так. Что, если у него не получится? Если Ирэна не испугается? Если сможет связаться с Андреем и рассказать ему о визите? Или если денег у нее уже нет?..

Но не позволяю себе зациклиться на этих мыслях. Сейчас не время и не место. Сейчас я провожаю дочь.

Они обе подходят ко мне — регистрация завершена. У Ани в руке посадочный талон.

— Мам, все хорошо? — сверлит она меня глазами.

— Все отлично, — отвечаю легко, осознавая, что впервые за долгое время говорю совершенно искренне.

И не только потому, что все завертелось, но и потому, что в эту секунду я реально готова ее отпустить. Теперь я даже рада, что она уезжает. Останься она, и я бы не смогла скрывать от нее свое напряжение. Слишком хорошо она меня читает.

А Алиса… Алиса не видит никого, кроме себя.

На обратном пути из аэропорта мы с ней молчим всю дорогу.

Она села сзади, хотя терпеть этого не могла с самого детства. И всегда пользовалась возможностью сидеть рядом. Из-за этого наши семейные поездки совершались не на одной машине, а на двух — чтобы обе дочери могли сесть спереди. Алиса — с отцом, Аня со мной.

Наверное, в этом дело. Я не отец…

Она сидит, уставившись в окно, не произнеся ни слова.

Я чувствую, что должна нарушить молчание, должна на правах взрослой продлить наше самое долгое за последние годы перемирие, но и понимаю, что мне нечего сказать. В попытке сохранить шаткий мир боюсь, напротив, все испортить.

Да и Алисе это не нужно — она демонстративно (или мне так только кажется) отгородилась от разговоров и даже их попыток, отвернувшись от меня и воткнув в уши наушники. Я слышу приглушенные биты рок-музыки и чуть погромче делаю звук радио.

Нет так нет…

Загнав машину на место, глушу мотор и перевожу рычаг передач в позицию Р. Раздается мягкий щелчок — двери разблокированы. Но дернуть ручку своей дверцы не успеваю. Меня останавливает сухой и даже какой-то скрипучий голос.

— Кстати, мам, ты можешь уезжать из дома, как давно хотела. Я соберу свои вещи и поеду жить с отцом.

Глава 41. Демонстрация

На секунду мне не хватает воздуха.

Я поворачиваю голову. Медленно, будто в замедленной съемке, и встречаюсь с ней глазами.

Мы смотрим друг на друга долго. Дольше, чем следует в подобного рода разговорах. И дольше, чем можно выдержать. Но мы обе не двигаемся и даже не моргаем.

В глазах Алисы полное спокойствие. Ни тени сомнений. Ни толики сострадания. Ни даже ставшей привычной агрессии. Лишь уверенность в собственной правоте и правильности принятого ею решения.

Уверенность, которая обжигает сильнее ее ядовитых слов, которые она, не дрогнув, бросила мне в лицо: «Я ухожу к папе».

Я чувствую этот ожог. Как от пощечины.

Не знаю, о чем думает она, пока мы прожигаем друг друга взглядами, у меня же внутри расползается дикая боль. И смятение. И немой вопрос, застрявший где-то в горле: «За что?»

Из горла рвется надрывное: «Почему?!»

Но я запрещаю себе спрашивать. Впиваюсь пальцами в кожу на бедрах, чтобы не позволить себе издать ни звука. Не хочу говорить с ней. Не хочу разубеждать, умолять, просить остаться со мной.

Если она выбирает уйти — пусть так. Ведь раз делает это сейчас, значит, задумала она это давно. И знала, что сделает это со мной уже тогда, когда мы все втроем ходили в кино. Когда перепрыгивали через лужи, когда шли в любимый ресторан.

Когда я, наивная дура, думала, что у нас появился шанс вернуть то, что давно утрачено.

Что она начала понимать.

Что нам еще есть, что спасать…

Но дочь уже держала свой тяжелый камень за пазухой. И выжидала. Чтобы бросить сразу, как уедет сестра. Алиса обожает Аню и, видимо, не хотела огорчать ее. И ссориться с ней.

Из-за меня.

Получается, Алиса как-то узнала о том, что я хотела съехать и снять квартиру. Но как? Я не говорила ей и не обсуждала при ней эту тему. Однако она знает. Аня рассказала или Алиса сама подслушала когда-то наш разговор?

Раньше мы часто ловили ее за подслушиванием. Еще будучи маленькой, она пряталась за дверью, чтобы раньше времени узнать, какие подарки ждут ее на день рождения и Новый год, теперь же ставки поднялись, и она делает это, чтобы вовремя сориентироваться и выбрать сторону…

Или даже хуже — шпионит в пользу отца.

И если так, какое у нее оправдание ее подлым действиям? Что я уезжаю из дома? А она остается, только не со мной? С тем, кто променял нас всех на девчонку, которая вряд ли даже знает, как зовут его младшую дочь.

Ладно, неважно.

Все уже сказано.

Хватит.

Отвернувшись от Алисы, я тянусь к ручке, дергаю ее и выхожу. Ноги ватные, шаги глухо стучат по бетону.

Мне плевать, идет она за мной или нет. Захочет — дойдет, дорогу она знает. Не захочет — пусть убирается к папочке.

Она достаточно взрослая. Раз может принимать такие решения, пусть учится и нести ответственность за них. Даже если они настолько подлые. И даже если она пока этого не понимает.

Я нажимаю кнопку лифта и, услышав шаги за спиной, не оборачиваюсь.

Дочь входит в кабину следом за мной и встает в противоположный угол. Мы даже не смотрим друг на друга. Как две незнакомки. Или как те, кто друг друга терпеть не может.

Подъем на шестой этаж кажется бесконечным.

Двери раздвигаются, и она выходит первой. Быстрым уверенным движением прижимает палец к сканеру замка и резко, без паузы, опускает ручку, тут же толкая дверь от себя. Так же быстро входит. Ее движения резкие, дерганые, на миг мне даже кажется, что она захлопнет дверь перед моим носом, но нет. Дверь остается открытой, а Алиса быстро скидывает обувь и, не снимая куртку, почти бегом уносится в свою комнату.

Я, не торопясь, раздеваюсь, мою руки в гостевом туалете и иду к себе.

В коридорчике между нашими спальнями останавливаюсь, привлеченная громкими звуками.

Судя по ним, она не откладывает свою угрозу в долгий ящик и прямо сейчас собирает свои вещи. Шумно, что опять кажется мне демонстративным проявлением.

Громким заявлением: «Смотрите все — я собираю вещи!»

Алиса всегда была склонна к театральности.

Я не желаю быть единственным зрителем этого спектакля, но не успеваю закрыть дверь своей комнаты, когда она выскакивает из своей и проносится мимо меня в гардеробную, где у нас с Андреем хранятся наши чемоданы — видимо, своего ей недостаточно. И да, она возвращается, катя на колесиках большой чемодан отца.

Я ухожу на кухню, но она приходит и туда — забрать из сушилки над раковиной любимую кружку с черным котом-символом Парижа. Потом возвращается за табуретом, чтобы достать с полки шкафа в прихожей свои шарфы и шапки. Потом — за фотографией на стене, где они вдвоем с Аней. Уходит и возвращается вновь. Чтобы взять пакет из ящика или выбросить что-то в мусорное ведро, или за бутылкой с водой…