Развод по собственному желанию (СИ), стр. 8

В комнате повисла тишина, густая, как кисель, и такая тяжёлая, что даже соседская собака на улице, кажется, притихла из уважения к моменту.

— Откуда ты... — начал Стас, и голос у него предательски дрогнул.

— Облако, Стас. Общее облако, куда я, дура наивная, регулярно заходила, чтобы найти семейные фотографии для альбома на нашу годовщину. Кстати, годовщина у нас через два месяца. Или, точнее, была бы через два месяца.

Стас закрыл лицо руками и застонал так протяжно и жалобно, что при других обстоятельствах Марина могла бы даже посочувствовать. Но сейчас, глядя на человека, который влез в кредит на восемьсот тысяч, чтобы содержать девушку из фитнес-клуба, увлечённую цитатами про вселенную, сочувствие в ней испарялось быстрее, чем пар над утренним кофе.

— Марин, я... я не знаю, что сказать, — пробормотал он из-под ладоней. — Это получилось само собой, я не хотел...

— Кредит на восемьсот тысяч не оформляется само собой, Стас, — жёстко отрезала Марина. — Само собой оформляется разве что подписка на журнал, который ты потом не читаешь. Кредит — это осознанный выбор, требующий как минимум трёх кликов в приложении банка и подтверждения по смс. То есть у тебя было целых три момента, чтобы остановиться и передумать. Ты этого не сделал.

Стас убрал руки от лица, и вид у него был настолько потерянный, что даже диван, который он так неудачно выбрал три года назад, казалось, смотрел на него с укоризной.

— Что теперь будет? — тихо спросил он.

— Теперь, — Марина встала, поправила кофту и посмотрела на него сверху вниз с абсолютным, отработанным годами спокойствием финансового консультанта, только что закрывшего крупную и очень выгодную сделку, — теперь мы будем разводиться. Цивилизованно, через адвоката, с разделом имущества по закону. И, кстати, кредит на восемьсот тысяч, взятый на личные нужды без моего согласия, суд, скорее всего, признает исключительно твоим личным долгом. Так что поздравляю: ты не просто изменил, ты умудрился сделать это ещё и финансово неграмотно.

Она вышла, оставив Стаса сидящим на диване в компании собственного молчания и медленно приходящего осознания масштаба катастрофы, которую он сам себе устроил.

На кухне, доставая телефон, чтобы написать Оле, Марина вдруг поймала себя на том, что впервые за неделю чувствует не боль, а лёгкость — ту самую лёгкость, которая приходит, когда сложный отчёт наконец сходится, и все цифры, до последней копейки, встают на свои места.

«Он раскрылся, — написала она подруге. — Про кредит, про Виолетту, про всё. Признался сам, я даже почти не давила».

«Наконец-то! — тут же ответила Оля. — Как ты себя чувствуешь?»

Марина посмотрела на светящийся экран телефона, потом на закрытую дверь гостиной, за которой всё ещё сидел человек, восемь лет бывший её мужем, и написала:

«Готовой к следующему пункту плана».

Муж пытается оправдаться

Стас появился на пороге квартиры в понедельник вечером, без предупреждения, зато с букетом тюльпанов и выражением лица человека, который готовился к этому моменту в машине минут двадцать, репетируя перед зеркалом заднего вида.

— Марина, нам нужно поговорить, — сказал он, слегка отодвигая букет вперёд, будто щит.

— У меня встреча через час, — соврала Марина, хотя единственная встреча, которая её сейчас ждала, была с бокалом вина и списком дел на завтра. Но открывать дверь настежь и приглашать бывшего мужа на чай ей не хотелось.

— Это займёт пять минут.

— У тебя всегда так начинается, а потом заканчивается получасовой лекцией о том, как тебя все неправильно понимают.

Стас всё-таки просочился в прихожую, аккуратно, как вода в трещину, и положил тюльпаны на тумбочку, будто оставлял визитку.

— Стас хочет всё объяснить, — начал он.

— Стас может говорить от первого лица, мы же не в интервью для глянцевого журнала.

— Хорошо. Я хочу объяснить. То, что ты видела... это выглядит хуже, чем есть.

— Я видела переписку, где ты называешь её «зайкой» и пишешь, что дома «всё как в холодильнике — сухо и без души». Учитывая, что я готовила тебе борщ три раза в неделю, было немного обидно узнать, что я, оказывается, олицетворяю кухонную технику.

Стас поморщился, будто сама формулировка причиняла ему физическую боль.

— Это было сказано в состоянии... эмоционального истощения.

— От борща?

— От всего! От работы, от давления, от того, что ты вечно всё планируешь, раскладываешь по полочкам, и я чувствую себя переменной в твоей таблице, а не мужем.

Марина скрестила руки на груди и посмотрела на него с тем спокойствием, которое обычно предшествует финансовому аудиту, не предвещающему ничего хорошего для клиента.

— Значит, я виновата в том, что вела бюджет, планировала отпуска и помнила про день рождения твоей мамы, а ты в это время искал эмоциональную поддержку у женщины, которая называет тебя «тигром» в сообщениях с тремя восклицательными знаками?

— Ты не понимаешь. Мне нужно было почувствовать себя... живым.

— Стас, ты не в коме лежал. Ты изменял жене. Это разные состояния, хотя, признаю, результат по количеству драмы примерно одинаковый.

Он сел на диван без приглашения, что Марина отметила про себя как ещё один пункт в невидимом списке претензий: «нарушение личных границ — раз».

— Слушай, — сказал он, наклонившись вперёд и приняв позу, которую, видимо, считал искренней, — я готов всё исправить. Пройти терапию. Съездить куда-нибудь вдвоём. Начать с нуля.

— С нуля начинают, когда теряют работу, а не когда её отбирают за должностной проступок. У нас другая ситуация: ты не потерял доверие случайно, ты его слил сознательно, регулярно, с фотографиями.

— Какими фотографиями?

Марина приподняла бровь.

— А, так фотографии тоже были? Спасибо, что подтвердил, я как раз хотела уточнить объём материала для адвоката.

Стас побледнел так резко, что тюльпаны на тумбочке, кажется, тоже немного сникли из солидарности.

— Я не это имел в виду...

— Ты никогда не имеешь в виду то, что говоришь, Стас. У тебя удивительный талант: ты произносишь фразу, а через секунду делаешь вид, что она прозвучала на другом языке и в другой комнате.

— Просто... — он замолчал, подбирая слова с видом человека, ищущего последний работающий предохранитель в щитке. — Просто у нас был кризис среднего возраста в паре.

— У тебя, — поправила Марина. — У меня был кризис доверия. Это, поверь, разные категории кризиса. Твой лечится йогой и разговорами с психологом. Мой лечится документами о разделе имущества.

— Ты серьёзно хочешь развестись из-за... из-за ошибки?

— Стас, ошибка — это когда ты один раз перепутал имя в письме. Ты полгода вёл вторую жизнь с параллельным набором нежных прозвищ. Это не ошибка, это, я бы сказала, целый проект с дорожной картой.

Он вдруг попытался взять её за руку, и Марина отступила на шаг с таким видом, будто он потянулся не за рукой, а за её кредитной картой.

— Я тебя любил, — сказал он тише. — И люблю.

— Знаешь, что забавно? Я в это почти верю. Проблема в том, что твоя любовь, судя по всему, устроена как безлимитный тариф — хватает на нескольких абонентов одновременно.

Стас издал звук, средний между смехом и всхлипом, и Марина позволила себе на секунду почувствовать что-то похожее на жалость. Но список на холодильнике, написанный её же рукой три недели назад, вернул её на землю быстрее любого антидепрессанта.

— Марина, дай мне шанс всё исправить. Люди же ошибаются.

— Люди ошибаются, когда роняют кружку. А ты не ошибся, ты сознательно выбрал каждое сообщение, каждую встречу, каждое оправдание перед камерами видеонаблюдения в подъезде той квартиры, где, как я понимаю, «зайка» и живёт.

— Ты следила за мной?

— Нет, я просто умею читать переписку в облаке и делать выводы, как приличный финансовый аналитик. Это моя работа — видеть, куда утекают ресурсы.

Стас встал, всё ещё держа в руках воображаемое достоинство, которое явно давало трещины по швам.