Цена вечности (СИ), стр. 42
Карандаш в его пальцах так и ходил над блокнотом. Громкая статья у него уже складывалась в голове, и усидеть на месте ему было невмоготу.
— Никакого секрета внизу нет, господа, — сказал Ласкин и развёл руками. — Там лежат больные, которым нужны совсем другие условия. Многие из них в тяжёлом состоянии. Потревожим их сейчас, и это скажется на их самочувствии, а тогда, чего доброго, слухи станут правдой. Подобного я никак допустить не могу.
— Что вы, Ипполит Маркович, — возразил я. — Как лекарь скажу вам, что от одного визита никому хуже не станет. А если что-нибудь случится, я помогу на месте. Друидическая магия восстанавливает организм, её недаром зовут магией жизни. Лекарская сила бьёт в одну точку, а моя действует на человека целиком.
— С лихорадкой ваша магия не поборется, барон, — мягко ответил Ласкин. — А у нас внизу добрая половина лихорадочных. Вы и сами знаете, что такая зараза передаётся с дыханием. Мне бы очень не хотелось, чтобы наши дорогие гости слегли после визита. Сколько от неё выживает, вы ведь знаете не хуже меня.
Последнюю фразу он произнёс для газетчиков, и одна из дам перестала писать.
— На этот счёт тоже можете не беспокоиться, — сказал я. — Для всех, кто пойдёт вниз, я поставлю купол из собственной силы. Сквозь него не пройдёт никакая зараза. За здоровье каждого из господ газетчиков я отвечаю лично.
Ласкин не нашёлся с ответом сразу, и уголок рта у него едва заметно дёрнулся вниз. Я не стал дожидаться, пока он соберётся с мыслями, и повернулся к столу у фонтана.
— Кто из господ желает спуститься?
Четверо поднялись почти разом, загремев стульями по мраморному полу. Первым встал молодой газетчик из «Курьера», за ним седой господин с бакенбардами и одна из дам. Последним, помедлив, поднялся худой человек в пенсне.
Двое остались сидеть, и винить их мне было не в чем. Человек я в столице новый, и поводов доверять мне у них было ровно столько, сколько напечатали утренние газеты.
Один из оставшихся оказался из «Столичного вестника», той самой газеты, что утром писала про варварство на Житенев день. Он с усмешкой откинулся на спинку стула и сложил руки на животе.
— Что ж, до демонстрации у нас ещё есть время, — выдал наконец Ласкин и взглянул на часы над входом в сад. — Извольте, господа, покажу вам нижний этаж. Только предупреждаю сразу: тревожить больных строго запрещено.
Он повёл нас из зимнего сада длинным коридором, и у первого же поворота поймал за рукав санитара в сером халате. Шепнул ему на ухо несколько слов, санитар кивнул и почти бегом скрылся за дверью чёрной лестницы.
После этого Ласкин заметно сбавил шаг. У каждого портрета он непременно останавливался и рассказывал, какой граф здесь пировал и какая графиня скучала у окна.
— Здесь, господа, был бальный зал, — говорил он, поглаживая резную раму двери. — Паркет мы сохранили, он ещё времён матушки нынешнего владельца.
Газетчики из вежливости записывали про паркет в свои блокноты. Парень в клетчатом жилете всё чаще поглядывал на меня, и карандаш у него в пальцах больше не двигался.
На лестничной площадке между этажами он догнал меня и пошёл рядом, приноравливаясь к моему шагу.
— Господин барон, позвольте вопрос не для Ипполита Марковича, — сказал он вполголоса. — Про вашего саратовского купца весь город болтает. Говорят, он в вашей купели помолодел лет на двадцать.
— На двадцать? — переспросил я. — Вчера во дворце говорили, что на десять.
— Так ведь слух в столицу пока ехал, прибавил в дороге, — газетчик улыбнулся. — Так правда или нет?
— Купец мой отказался от соли, наливки и кулебяк, — ответил я. — Гуляет по два часа в день и ложится спать в одиннадцать. Напишите про это, и пусть ваши читатели попробуют сами. Денег это не стоит.
— Скучно, господин барон, — вздохнул он. — Про кулебяки никто читать не станет.
— Зато все проживут дольше.
Он рассмеялся и всё-таки записал, хотя по лицу его было видно, что сенсацию он искал совсем другую. Граф Бойков вчера предупреждал меня, что про Обухова знает полстолицы.
— Ипполит Маркович, мы, кажется, обходим дом кругом, — заметил я.
— Как можно, барон, — Ласкин остановился у очередной двери. — Пользуясь случаем, я хочу показать уважаемым господам нашу аптекарскую. Без неё лечебница и дня не проживёт.
Аптекарская оказалась высокой светлой комнатой с дубовыми шкафами до потолка. Пахло в ней сушёной мятой и спиртом, а у окна над весами склонился старичок-аптекарь в белом фартуке и нарукавниках.
Здесь смешивали самые обычные травы, и я узнал по запаху половину банок на полках, не читая наклеек. На отдельной полке за стеклом стояли пузатые склянки, и жидкость в них светилась бледно-жёлтым, ровным тёплым светом.
— А это что за светящаяся штука? — спросила дама в тёмном жакете и постучала ногтем по стеклу шкафа.
— Магический концентрат ромашки, сударыня, — ответил Ласкин. — Мы получаем его особым способом.
— И чем же магический концентрат отличается от обычного?
— Действует в пять раз сильнее, — сказал он с гордостью.
Я подошёл к шкафу и приложил ладонь к стеклу. Ромашку для концентрата растили честно, и сила в склянке держалась живая и тёплая. Хоть что-то в этом доме обходилось без чужих лет.
— Это правда, сударыня, — подтвердил я. — У меня в лесу целые поляны магических растений. Оттого мой санаторий и пользуется успехом. Воздух там пропитан магией, а постояльцы пьют настои из трав, которые растут у них под окнами.
Газетчица тут же записала каждое моё слово, а следом за ней — парень в клетчатом жилете из «Курьера». Ласкин смотрел на их карандаши с кислой улыбкой.
Удержаться от такой рекламы было выше моих сил. Благосостояние рода держалось на санатории, а в прошлой жизни я не упускал ни одной возможности бесплатно попасть на первую полосу.
Лиза тем временем задержалась у весов и негромко спросила о чём-то старичка-аптекаря. Тот охотно ей ответил, а потом вдруг замолчал на полуслове и покосился на Ласкина.
— Что он сказал? — спросил я, когда она меня догнала.
— Что ромашку они берут в оранжерее наверху, — шёпотом ответила Лиза. — А потом я спросила, сколько микстуры уходит вниз, на бедную палату. И он замолчал.
За аптекарской начиналась каменная лестница, и с каждой ступенькой вниз становилось холоднее. Стены на лестнице побелили совсем недавно, и из-под свежей известки всё равно проступала плесень.
Пахло сыростью и карболкой, да так густо, что слезились глаза. Полы внизу вымыли только что, и вода ещё стояла в щелях между плитами.
Сквозь карболку тянулся слабый сладкий цветочный запах. Тот же запах я чуял в палате у Нила, когда тот уснул, и в спальне княжича Радомирского.
Лиза его тоже почувствовала и прижала платок к лицу.
Купол из моей силы поднялся над нами прозрачной плёнкой с зеленоватым отливом, и седой газетчик невольно пригнулся. Дама в тёмном жакете протянула руку, провела пальцем по плёнке и задержала ладонь, прислушиваясь к чему-то своему. Магический дар у неё всё-таки был, и купол она пробовала на ощупь со знанием дела.
— Вы плетёте щит иначе, чем учат в столице, — заметила она. — У нас его ставят от себя, а у вас он держится снизу, от земли.
— Меня учили по науке Дубровских и Веретянниковых, сударыня, — ответил я.
Она кивнула и что-то быстро пометила в блокноте.
— Попрошу вас, господа, не отходить от меня дальше десяти шагов, — предупредил я. — В этих пределах купол держит.
— А что будет, если я выйду? — спросил человек в пенсне.
— По правде говоря, ничего, — ответил я. — Чтобы подхватить заразу, надо очень постараться.
— И всё же пренебрегать правилами безопасности не стоит, — вставил Ласкин. — Мы не в провинции, барон.
Он толкнул тяжёлую дубовую дверь, и мы вошли в одно огромное помещение под низкими сводами. Когда-то здесь, верно, хранили графское вино, а теперь в несколько рядов стояли железные койки.
Между рядами ходили санитары в серых халатах. Гладышев вчера говорил, что больные здесь всё время спят, однако сейчас почти все бодрствовали.