Цена вечности (СИ), стр. 4

— Мелкие к кромке идти не хотят, — сказал он, не дожидаясь вопроса. — Боятся. Там всё кривое делается, и дух оттуда кривым вернётся.

Я опустился на колено и положил ладонь на снег, и мне тут же откликнулась вся лесная мелочь в округе.

Зазимки полезли ко мне с еловых лап, лесавки выбирались из сугробов, и каждый из них показывал мне одно и то же.

Я видел зайца с лишней парой ушей и берёзу, которая росла корнями вверх, и вместе с этими образами чувствовал страх духов.

— Что они показывают? — шёпотом спросил Вениамин.

— Кромку, — ответил я. — Там у них на глазах всё живое меняется. Вот и боятся.

— А как вы с ними разговариваете?

— Картинками. Они показывают мне, я показываю им. Словами у нас один Мох говорит.

— И то не со всяким, — проворчал Мох.

— Слушайте, — сказал я вслух, чтобы Ярина и Мох тоже слышали. — За кромку вы не пойдёте. Сядете на крайних деревьях моего леса и будете оттуда показывать, каким бывает живой лес. Силу из аномалии пускаю я сам, по капле, и закрою её при первой же кривизне.

Одновременно я показал им образ, который держал в голове с ночи: молодую рощу за межой, стоящую стеной между моим лесом и аномалией.

Мелочь притихла, потом по еловым лапам прошёл шорох, и первый зазимок осторожно перебрался на ветку поближе к западу.

— А коли кривь всё ж полезет? — спросил Мох.

— Тогда закрою, — сказал я. — Мелкие останутся на моей земле, там их не достанет.

— Стена, значит, — Мох шумно выдохнул. — Это — дело доброе. Только без хозяйки роща не выстоит, кривь её за зиму обратно съест.

— Хозяйка будет, — сказала Ярина. — К весне перееду туда насовсем. Зиму пересижу в своём углу у вас в лесу, а там стану вам соседкой.

— Добро, — Мох повернул ко мне тяжёлую голову. — И по обычаю пусть будет, друид. Соседи на меже руку дают при нас. Мы такое помним.

— Видишь, Дубровский, даже духи за, — Ярина хмыкнула, и в голосе у неё прорезались прежние колючки. — Руку, значит, просят. Тут у нас, выходит, сватовство.

— Межевой союз, — поправил я. — Кто за кого встанет, если аномалия снова полезет.

— Скучный ты, — вздохнула она. — Ладно, пусть будет межевой.

Мох фыркнул так, что с ближней ели обвалился снег, и я решил считать это одобрением.

До западной межи мы дошли пешком, и я слышал, как мелкие духи тянутся за нами по верхушкам елей.

Мой лес кончился у крайней живой сосны, а за ней на двести шагов тянулась мёртвая полоса, и дальше дрожал воздух аномалии.

За межой редко торчали серые стволы с чёрными пятнами на коре, и мёртвая трава хрустела под снегом при каждом моём шаге.

Я приложил ладонь к ближайшему стволу, и чутьё моё ушло в него и нашло одну пустоту, которая никогда не жила и никогда не умирала.

— Это всё он? — тихо спросил Вениамин, оглядывая серые стволы.

— Он, — сказала Ярина. — Пришёл с кромки и полз к лесу Дубровского по живому, пока оно не кончилось.

— А почему её никто не вылечил?

— Некому было, — ответил я. — Земля ничья, хозяина у неё нет. Моя по эту сторону межи зажила, а сюда я не дотягиваюсь.

На дальнем краю полосы темнела оплавленная яма, где стояла моя ловушка, и тени от кустов у кромки расходились в разные стороны, словно солнц было несколько.

Тишь двинулась к кромке впереди меня, низко пригнув к земле клиновидную голову.

Сперва мы с Яриной встали по разные стороны межи, у крайней сосны, и я протянул ей руку через границу своего леса.

Ладонь была холодной, кожа — грубой и шершавой. Мою руку она пожала коротко и сильно.

— Второй раз по рукам бьём, Дубровский, — ухмыльнулась она. — В первый ты мне химер у аномалии разрешил.

— Помню, — кивнул я. — Ты тогда обещала, что твои детишки будут жрать только тех, на кого я укажу.

— И ведь ни одного пациента не съели, — Ярина прищурилась. — Цени.

Зазимки на ветках над нами разом осыпали нас снегом, и я почувствовал затылком тёплую волну — так лес принял нового соседа.

— Скреплено, — сказала Ярина тихо.

Я пошёл с ней на середину полосы, когда солнце уже клонилось к западу и от мёртвых стволов легли длинные тени.

Ярина развязала при мне свой мешочек, тот самый, что носила на поясе много лет, и высыпала на наст горсть угольно-чёрной земли.

— Пусть хоть горсть от старой рощи будет в новой, — сказала она и отряхнула ладони. — Теперь слушай, Дубровский. Силу аномалии пускаешь ты. Твой род веками держал её за печатями. Я веду узор, духи держат мерку. Сколько пускать, решаю я.

— А если я почувствую, что пора закрывать?

— Закрывай, не спрашивая, — она подняла на меня глаза. — Лишнее у неё выходит неправильно.

Вениамин молча взял её за свободное запястье и достал из кармана часы.

— Мне считать вслух? — спросил он.

— Считай про себя, — велела Ярина, несколько грубо. — Вслух скажешь, если перевалит за сто сорок.

Сам я отошёл к оплавленной яме, упёрся одной ладонью в крайний мёртвый ствол, а другую опустил в серый снег у самой кромки.

Тишь легла у моих ног кольцом, приоткрыла золотые глаза и уставилась на дрожащий воздух.

Сила аномалии полезла в меня сразу, и даже пришлось стиснуть зубы, чтобы не отдёрнуть руку.

Она пыталась переделать всё, чего касалась, и я чувствовал, как у меня ноют ногти и зудит кожа на пальцах.

— Меньше! — донеслось с середины полосы. — Ещё меньше. Вот так. Держи!

Я пропускал силу через себя тонкой струйкой, и она уходила в мёртвый ствол, а оттуда по корням растекалась по всей полосе, к рассыпанной земле.

От крайних деревьев моего леса докатилась память духов, и мёртвая земля начала прислушиваться к ней.

Первым отозвалось место, куда Ярина высыпала свою землю, и снег там при мне осел и потемнел проталиной.

Из проталины полезли тонкие бледные ростки. Следом показались новые, разбегаясь всё дальше по полосе, и я слышал, как хрустит под ними мёртвая трава.

На третьей минуте кромка почуяла живое и навалилась всей тяжестью, и струйка в моих руках разом превратилась в поток.

Мёртвая осина у самой ямы пошла винтом, кора на ней лопнула длинной щелью с рваными краями, и ветки потянулись ко мне, загибаясь крючьями.

— Закрывай! — крикнула Ярина.

Я захлопнул поток, и отдача ударила мне в плечи так, что я упал на колено.

Тишь подняла голову и зашипела на кромку, и я почувствовал, как дрожь в воздухе стихает — сперва у ямы, потом дальше. Затем она посмотрела на осину в упор, и искорёженное дерево застыло, перестав тянуть ко мне ветки.

Я вытолкнул засевшую в осине кривую силу обратно за кромку, откуда она пришла, и дерево осело серой трухой.

— Сколько? — спросила Ярина у Вениамина, и голос у неё дрогнул.

— Сто тридцать шесть, — ответил он. — Ярина, может, хватит на сегодня?

— Половину, Дубровский! — крикнула она мне, не слушая его. — Дай половину прежней силы. И медленно.

Во второй раз я пускал силу по капле и держал струйку такой тонкой, что сам едва её ощущал.

Полоса оживала теперь медленнее, зато без искажений, и я больше не видел ни одного ростка, который тянулся бы к кромке.

Пятнистые мёртвые стволы трескались и осыпались на землю, а на их месте у меня на глазах поднимались молодые берёзы и рябины, сперва по колено, потом по пояс.

Я вдруг учуял в морозном воздухе запах сырой земли и талой воды, и под ногами у меня зачавкало.

Мне пришлось держать поток почти час, и к концу я перестал чувствовать собственные руки ниже локтей.

Последним поднялся дуб посреди полосы, в два моих роста, над той самой землёй из мешочка, и нижний край солнца к тому времени коснулся кромки.

Ярина стояла, прижавшись к нему лбом и обеими ладонями, и я видел, как под её пальцами молодая кора темнела и наливалась жизнью.

— Закрывай, — крикнула она, не отрываясь от ствола. — Хватит. Дальше он сам.

Я перекрыл силу и добрёл до середины полосы, а там сел прямо в снег, потому что стоять на ногах больше не мог.