Цена вечности (СИ), стр. 28

— Как думаешь, сколько ему надо времени? — спросил я.

— Не знаю, Сева, — Лиза покачала головой. — С таким сном я сталкиваюсь впервые. Пробовала вливать в него свою силу и утром, и сейчас. Толку нет: она уходит, будто в песок.

— Значит, сном управляет что-то иное.

Она согласилась и устало потёрла переносицу.

Тянуть из парня перестали, но сам он так и не просыпался. Похоже, всё это устроили с расчётом, чтобы Нил, попав к нам в руки, не пробудился и лишнего не сболтнул.

Обошлись с парнем свои же очень жестоко. Наобещали ему с три короба, если не больше, и потом зашили в подкладку его же пальто смерть.

— Дай я попробую, — сказал я.

Лиза уступила мне табурет и встала у изголовья, не выпуская часов из рук.

Я положил ладонь Нилу на грудь, поверх рубахи, и потянулся к нему друидской силой. Магией жизни я лечил больных ещё до того, как Вельский поделился со мной лекарским даром, и помогала она не хуже. Она просто была иной.

Если лекарская сила не работала, оставался шанс, что поможет эта.

Энергия пошла в парня тёплой волной, и я вёл её от груди к голове, к той части мозга, которая отвечает за сон.

Сперва под моей ладонью ничего не происходило. Под рубахой ровно поднималась и опускалась грудь, и только.

— Без изменений, — сказала Лиза, сверившись с часами.

Такой ответ меня совсем не обрадовал, хотя я его и ждал. Я убрал руку и посидел немного, растирая онемевшую ладонь.

— Какие у нас ещё есть средства? — спросил я. — Возбуждающее что-нибудь?

— Лимонник, — Лиза начала загибать пальцы. — И элеутерококк, настойка у отца в аптеке есть. Оба бодрят крепко и сон гонят. Только есть риск, что они сильно разгонят сердце, а оно у него сейчас слабое.

— А безопасного способа нет?

— Нет, Сева, — сказала она прямо. — Придётся рискнуть.

Я ещё раз посмотрел на Нила, на его бинты и запавшие щёки. Ему был всего двадцать один год, и рисковать его сердцем ради нескольких ответов мне совсем не хотелось.

— Нет, — решил я. — Мне не нужно, чтобы он во сне умер. Придумаем что-нибудь другое.

Мы вместе направились к двери, и Лиза уже взялась за ручку, когда у нас за спиной раздался кашель.

Я обернулся на звук и замер у двери. Нил сидел на койке, вцепившись забинтованными руками в одеяло, и хватал ртом воздух. Взгляд его метался по палате, от окна к лампе и обратно, и ни на чём не задерживался.

— Где я? — выговорил он хрипло. — Что я здесь… Вы кто такие?

— Притворяется, — хмыкнула Лиза.

— Не похоже, — ответил я.

Я вернулся к койке и внимательно посмотрел на него лекарским чутьём. Сердце колотилось часто, но плёнки на нём я не нашёл. А вот в голове, там, где должна была находиться память, темнел небольшой провал, ровный и гладкий.

Такие провалы сами собой у здоровых людей не появляются.

— Воспоминания ему, судя по всему, кто-то аккуратно стёр, — сказал я вслух.

— Что? — губы у Нила задрожали. — Кто мне стёр? О чём вы? Кто вы такие?

Тут взгляд его упал на мой пояс. Из кармана сюртука у меня торчал угол живомера, медная коробка со стрелками, и Нил протянул к нему забинтованные пальцы, сам не понимая зачем.

Рука его замерла на полпути, не дотянувшись до сукна. Нил долго разглядывал собственную руку и медленно опустил обратно на одеяло.

— Мы те, кто спас тебя после того, как ты явился на нашу землю, — пояснил я. — И явился не с самым хорошим умыслом. И не с самыми хорошими людьми.

— А те, с кем я был?

— Не хотели, чтобы ты просыпался. А на случай, если проснёшься, уничтожили твою память.

— Нет, — Нил схватился за голову обеими руками и зашипел, задев ожоги. — Нет-нет. Последнее, что я помню… университет. Профессор Гладышев.

Лиза у меня за спиной коротко вдохнула.

А вот это уже было непростое совпадение.

— Рассказывай, — велел я.

— Я его курс слушал, по химии для лекарей, — Нил тёр лоб, морщась. — Хороший курс. Он мне подработку на праздники нашёл. Сказал, деньги приличные и дело учёное.

— Что за подработка?

— Хоть убей, не помню, — Нил поднял на меня глаза, и в них стояли слёзы. — Помню, как он мне руку жал. А дальше пусто.

Я молча кивнул ему, ни о чём не расспрашивая. Было видно: больше Нил ничего не расскажет.

— Лежи, — указал я. — Елизавета Павловна тебя накормит. Потом поговорим ещё.

— Мне ведь отсюда не уйти? — спросил Нил вдруг, и голос у него сорвался. — Меня тут держат?

— Держат, — ответил я честно. — Но кормят хорошо, а за дверью стоит егерь не для того, чтобы бить. Он тебя от твоих же друзей стережёт. Придёшь в себя, и поговорим о судьбе твоей, уж после Житенева дня.

Нил сглотнул и откинулся на подушку, глядя в потолок.

В коридоре я остановился у заиндевевшего стекла, и Лиза встала рядом.

— Надо писать Гладышеву, — сказал я негромко.

— Сева, мне очень понравился профессор. Я к нему отношусь с огромным уважением. Но если он как-то в этом замешан, то честно он тебе не ответит…

Спорить я не стал и вслух не сказал, что у профессора ещё и зелёные камни, которые он увёз от меня осенью.

Если Гладышев связан с Организацией и передаст камни им, может случиться катастрофа.

Мне тоже не хотелось верить, что старик к этому причастен. Проверить его я всё равно был обязан.

— Сегодня же напишу ему и отправлю письмо с нарочным, — сказал я. — А завтра поедем.

— А если он откажет?

— Не откажет. Он сам говорил, что перед праздниками у него всегда скучно.

Письмо Гладышеву я написал в тот же час: собираюсь в Саратов по делам, буду рад повидаться, жду ответа. Нарочный уехал на станцию к вечернему поезду.

Ответа не пришло ни к ночи, ни на следующий день.

Весь этот день я провёл в делах, и всякий раз, проходя мимо окна, невольно поглядывал на дорогу.

Нарочный вернулся только под вечер, замёрзший до синевы, и долго отогревал руки над печкой, прежде чем смог говорить.

— Письмо я не отдал, барин, — сказал он наконец и выложил конверт на стол. — Некому отдавать. Дом профессора заперт, ставни закрыты, и снег у крыльца не чищен дня три, а то и больше.

— А прислуга?

— Нету прислуги. Я в соседний дом стучался, к дворнику их, — нарочный шмыгнул носом. — Дворник говорит, профессор со всеми рассчитался перед праздниками и отпустил по домам. А сам куда уехал, никому не сказал.

— И на кафедре никто не знает?

— Кафедра на праздники закрыта, барин. Я до сторожа добрался, так тот руками развёл.

Я достал из ящика стола серебряный рубль и положил поверх конверта. Нарочный уставился на монету и замялся, не решаясь её взять.

— Это за то, что не поленился, — сказал я. — Больше ничего узнать не смог?

Он подумал, крепко зажав рубль в кулаке.

— Извозчик на углу его видел, — вспомнил он. — Я и его спросил. Говорит, возил профессора на вокзал. Неделю тому назад, а может, и больше. С саквояжем, и не один.

— С кем же?

— А того извозчик не разглядел, барин. Говорит, господин в городском пальто, вежливый. На чай дал щедро.

Я ничего не ответил и долго смотрел на нераспечатанный конверт.

Житенев день приближался, а вместе с ним и поездка в столицу. От приглашения во дворец отказываться было не принято. Ждать ответа дольше у меня попросту не было времени.

В тот же вечер я собрал всех в актовом зале. Пришли работники санатория и домашняя прислуга, а из егерей все, кроме дежурных. Сухомлин занял стул в первом ряду и раскрыл свою книжечку. Близнецы сели рядом с ним и одинаково сложили руки на коленях.

Лампы под потолком горели ярко, и в зале было тепло и шумно, пока я не поднялся на невысокую сцену.

— Завтра на рассвете я уезжаю, — сказал я, и шум стих. — Меня не будет как минимум десять дней. За старших в санатории остаются Варвара и Вениамин.

Варвара вскинула голову и побледнела, и Вениамин рядом с ней покраснел до ушей.