Цена вечности (СИ), стр. 21

Остальные были на дежурстве, и маги тоже. Поэтому быстро вырвать их я не мог.

— Ели у купален с вечера шумели, барин, — сказал он вполголоса. — А потом разом смолкли. Я и сам не ложился.

На крыльцо выбежала Лиза в шубе, наброшенной поверх ночной рубашки, и сразу нашла меня взглядом.

— Сева, у меня браслет ледяной, — сказала она. — Что случилось?

— У ключа чужие. Иди в угловую палату и грей воду. Раненые будут, только я пока не знаю чьи.

— Я пойду с тобой.

— В палате ты мне нужнее. Если меня принесут, а там холодно, я тебе этого не прощу, — улыбнулся я.

Лиза сжала губы, и браслет у меня на запястье отозвался ей коротким звоном.

— Только попробуй, чтобы тебя принесли, — сказала она и ушла в дом.

Ель у крыльца всё так же светилась зелёным, и в её свете я повёл своих людей.

По утоптанной егерями тропе мы миновали опушку, и шагов через сто лес у меня в голове кончился.

Ели стояли вокруг всё те же, живые и тёплые, и я слышал, как на морозе поскрипывают их стволы. Внутри у меня, там, где всегда отзывался лес, теперь лежала глухая вата.

Я остановился, и Виктор тут же присел на корточки и положил ладонь на снег.

— Медь, Сева, — прошептал он. — Под снегом колышки, кольцом. Шагов на сто вокруг ключа, если не больше.

— Знаю. Дальше я для леса глухой.

— А для людей?

— Для людей у меня чутьё от Вельского, — сказал я. — Его медью не заглушишь.

Грач ушёл вперёд и вернулся через пару минут, и я ни разу не услышал скрипа снега под его ногами.

— Трое, барин, — доложил он. — Один у самой воды, со склянкой. Второй у берёз, при нём прибор. Третий стоит за ними с ружьём, на свету. Лошадь с санями оставили на дороге за ельником.

— Что делают?

— Тот, что с прибором, проволоку подкручивает. А у воды машинка какая-то гудит, ровно улей.

Гудящую машинку я узнал сразу же, хоть ещё её и не видел. Точно так же гудел на табурете у купели аппарат Вениамина в ту ночь, когда через Обухова гнали ток.

Теперь мне стало ясно, отчего синева ползёт к локтю. Ток выжимал силу из ключа быстрее, чем она успевала прийти из глубины, и вода добирала недостающее из ближайших деревьев.

— Слушайте, — сказал я. — Я выйду к ним сам и заговорю. Виктор, ты держишь стрелка. По моему слову уронишь его вместе с ружьём. Грач, ты держишь купол надо мной. Слово будет «пора».

— Сева, ты там глухой, — напомнил Виктор.

— Глухой, зато зрячий. Мне нужно понять, кто они, пока они меня не испугались.

Я вышел на свет, не скрываясь, и снег громко захрустел у меня под сапогами.

Ключ парил на морозе, и всё вокруг него было точь-в-точь по картинке. Ящик у корней берёзы я увидел первым, и из-под него уже выползла серая нить толщиной в мизинец.

Вершок за вершком нить подбиралась к воде.

Человек у воды выпрямился, не выпуская из рук проволоки со склянкой, и слегка поклонился мне.

— Доброй ночи, — сказал он первым. — Барон Дубровский, если я не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь. С кем имею честь?

— Мы по делам лесного департамента, барон. Простите за поздний час, мы не смели тревожить ваш дом.

Я потянулся к нему лекарским чутьём, как к любому больному. Сердце его читалось мутно, словно сквозь плёнку, и такую завесу я встречал только у Норова и его лазутчика.

Сердце второго, у берёз, колотилось часто и читалось у меня насквозь.

Упоминание лесного департамента я уже однажды встречал — в домовой книге князя Радомирского, и запомнил его слово в слово. «Прибыл господин Ржевуцкий Юлиан Казимирович по делам лесного департамента».

Ржевуцкого я ни разу в глаза не видел, зато знал о нём больше, чем хотел бы.

Четыре года назад он прожил в доме князя девять дней.

Князь тогда только что схоронил жену, и гость взял на себя все хлопоты по новому храму.

Уехал он на десятый день, и под липой у храма остался ящик с этим самым клеймом.

Сыну князя он оставил шкатулку с тем же знаком, подарок на именины.

Через одиннадцать месяцев сын князя лёг спать и больше не проснулся.

Теперь в теле княжича живёт Миша, мой бывший Пушок. В декабре мы с ним раскопали ящик под липой, и я заглушил корнями жилу, которая уходила от него на север, к столице. Миша с тех пор раз в неделю проверяет, цел ли войлок из корней.

— Юлиан Казимирович, — сказал я. — Четыре года назад, девять дней у князя Радомирского.

Улыбка у него на лице не дрогнула, только левая бровь чуть приподнялась.

— Как приятно, когда тебя помнят, барон, — сказал он. — Особенно те, кто ни разу тебя не видел.

— Что вы делаете в моём лесу?

— Меряем, — Ржевуцкий приподнял склянку, и кристалл в ней светился густо и ровно. — Наука, барон. Ваша вода стоит того, чтобы её мерили. Такой воде не место в купальне для купцов с ревматизмом.

— Это моя земля и моя вода.

— Земля ваша, и бумаги на неё в полном порядке, — согласился он. — А вот то, что бьёт из-под земли, пока ещё ничьё. Мы просто записываем, сколько его.

— И для этого вам понадобилось глушить мне лес?

— Вы бы иначе не дали нам поработать, — он пожал плечами. — Согласитесь, ночью и в тишине работается лучше.

— Работу вашу я знаю, — сказал я. — Приехать, быть приятным, закопать ящик и уехать.

— Вы мне льстите, барон, — Ржевуцкий улыбнулся шире. — Обычно я ещё и пью с хозяевами чай. Жаль, что сегодня не тот случай.

— Под Владимиром ваши люди тоже пили чай? После них в деревне пятьдесят лет не рождались дети.

— Зато и не хворали, — мягко поправил он. — Ни один человек за полвека. Подумайте об этом на досуге, барон. Вы ведь тоже лекарь.

Краем глаза я видел, что нить уже доползла до края ключа и ощупывала камни, выбирая, где войти в воду.

Я открыл было рот, и в эту секунду Ржевуцкий посмотрел мне за плечо, в темноту под елями.

— Ваши люди за деревьями совсем замёрзли, барон, — сказал он. — Не будем их томить. Передайте поклон Петру Илларионовичу.

Только тут я заметил, что на перчатку у него намотан конец той самой проволоки, что шла по снегу кольцом, и он дёрнул его коротко, одним движением.

Кольцо лопнуло с тонким звоном, и лес, который всё это время молчал у меня в голове, закричал разом.

Вся боль, которую медь держала взаперти, ударила в меня в одну секунду. Это была боль сотни деревьев, из которых полночи тянули жизнь, и колени у меня подогнулись сами.

Я повалился в снег, перед глазами поплыли тёмные круги, и левую руку от запястья до плеча свела судорога.

Капкан ставили на друида, и я влез в него обеими ногами.

Я знал, на что шёл. И контратаку мы приготовили заранее.

Где-то сбоку грохнул выстрел, и пуля ударилась в купол, который Грач загодя поставил над моей головой.

— Пора! — рявкнул Грач из-за елей.

Я видел, как Виктор вылетел на свет и с размаху хлопнул пятернёй по снегу. Мёрзлая земля под стрелком вздыбилась горбом, ружьё вылетело у того из рук, и сам он кубарем покатился в сторону.

Стрелок вскочил и, не оглядываясь, побежал от меня туда, где за ельником фыркала лошадь. Виктор за ним не погнался и кинулся ко мне, загораживая меня собой от темноты, где мог прятаться кто-то ещё.

Ржевуцкий тем временем шёл к краю поляны, где между двумя елями стояла лёгкая складная рама из крашеного дерева. Я узнал её сразу.

Через такую же раму, только большую, ко мне на поляну пришли двадцать человек Норова. Та рама сгорела дотла после первого же перехода.

Ржевуцкий коснулся рамы рукой в перчатке, и нутро её распахнулось ровным белым светом. Сгусток из жезла Грача ушёл ему вслед и растворился в белом свете, и я услышал, как егерь выругался сквозь зубы.

Вежливый господин шагнул в белое и исчез, и я увидел, как рама за ним мигнула и стала осыпаться горячей трухой.

— Юлиан Казимирович! — закричал парень с прибором.

Он швырнул прибор в сугроб и кинулся к елям. Добежать он успел и даже схватился за раму обеими руками, но та рассыпалась у него в руках, и до меня донёсся запах палёного.