Цена вечности (СИ), стр. 16

— Дед, о чём ты говоришь? — строго спросил Всеволод.

Лиза замерла и перестала утирать щёки, боясь пропустить хоть одно слово.

— О том, что эти побрякушки работают в обе стороны и навсегда, — Валерьян ткнул прозрачным пальцем в браслет на руке внука. — Защёлкнутся — и всё, уже не расстегнёшь. Помрёт твоя лекарка раньше, чем наследников народите, второй жены Ладена тебе не даст — и всё, род Дубровских на тебе закончится. Вот я и думал, стоит ли оно того. Соглашался, что стоит, а потом передумывал…

Щёки у Лизы вспыхнули до самых ушей, но она промолчала и только крепче сжала своё запястье.

— И что надумал? — спросил Всеволод.

Голос у него оставался ровным, но Лиза заметила, что желвак у его скулы заходил быстрее.

Валерьян тяжело вздохнул, и запах перегара сделался гуще.

— У ритуала благословения есть ещё один нюанс, — сказал он. — Браслет защёлкнуть должна она.

Сначала Лиза ничего не поняла из его слов. Потом смысл сказанного дошёл до неё, и из груди вырвался смех. Она прижала ладонь ко рту, и плечи у неё затряслись. Слёзы покатились по щекам с новой силой, только теперь Лиза их уже не прятала и даже не пыталась вытереть.

Всеволод опустил руку и выдохнул сквозь зубы. Лицо его наконец разгладилось, и плечи под сюртуком опустились на добрый вершок.

— За что ж вы со мной так? — спросила Лиза сквозь смех. — Я же всё для этого дома делаю. Ваши интересы выше своих ставлю.

— Я это видел, — серьёзно ответил ей Валерьян. — Вот поэтому в конце концов и передумал.

Он опустился ниже, почти к самому снегу. Лицо его вдруг стало усталым и мягким, губы перестали кривиться.

— Ночами в лечебнице сидела, пока этот дурень под землю лазил, — добавил Валерьян и кивнул на внука. — Склянки свои мыла, больных его обходила, ни разу не пожаловалась. Думаешь, я не видел?

Лиза не нашлась с ответом и только покачала головой, всё ещё не отнимая ладони от губ.

— Мог бы и раньше сказать, дед, — проговорил Всеволод.

— Мог бы, — согласился Валерьян. — Да только ты свою побрякушку всю осень по карманам таскал и надевать не торопился. Чего мне было спешить?

Валерьян довольно хмыкнул, поднялся повыше и оглядел их обоих ещё раз, теперь уже без всякой спешки.

— Будьте счастливы, — воскликнул он. — И я буду надеяться, что у вас родятся друиды, а не лекари.

Лиза снова рассмеялась, и румянец залил ей шею до самого воротника шубы.

— Дед, — начал Всеволод.

Договорить Всеволод так и не успел: дед его уже не слушал. Валерьян качнулся в воздухе и растаял медленно, от краёв к середине, и последней исчезла его кривая ухмылка.

Под сводом снова стало тихо, только ручей журчал у их ног да где-то наверху осыпался с ветки снег.

Всеволод молча протянул ей руку, повернув запястье вверх.

— Ну? — тихо спросил он. — Дед ведь ясно сказал, чья это работа.

Лиза кивнула, хотя голос её пока не слушался, и шагнула к нему.

Она бережно взяла его руку обеими ладонями. Пальцы у неё дрожали так сильно, что ей пришлось дважды перехватить концы браслета, прежде чем они легли ровно.

Лиза нащупала скрытую застёжку под узором из листьев и на мгновение задержала дыхание. Всеволод не торопил её и не двигался. Она чувствовала, как под её ладонью ровно и сильно бьётся жилка у него на запястье.

Лиза свела края браслета и мягко нажала.

Щелчок прозвучал коротко и сухо, громче журчания ручья, и Лиза вздрогнула всем телом, хотя ждала его.

В тот же миг под её манжетой ожил собственный браслет. Тонкая тёплая нота разлилась от запястья до самого локтя, и следом за ней отозвался браслет Всеволода на той же высоте.

Теперь браслеты пели в унисон, одной нотой на двоих. Всеволод поднёс руку к уху и прислушался. Брови у него поползли вверх, а уголок рта дрогнул.

— Слышу, — сказал он негромко. — Впервые сам.

— Он поёт про нас, — ответила Лиза, и голос её прозвучал неожиданно ровно.

Слёзы на её щеках уже остыли и стягивали кожу на морозе, но вытирать их Лиза не стала. Она подняла на него глаза и улыбнулась, и на этот раз улыбка далась ей без всякого труда.

— Это лучший день в моей жизни, — произнесла она.

— Отчего же? — спросил Всеволод и кивнул на свой задранный до локтя рукав. — Я хотел сделать всё романтично. Сама видишь, как вышло.

— Оттого, что больше в моей жизни не будет неопределённости.

Всеволод широко и открыто улыбнулся, и у глаз обозначились морщинки.

Он поднял руку и положил ладонь ей на щёку. Где-то в глубине свода сонно пискнула синица, и Лиза закрыла глаза, когда он наклонился и поцеловал её.

После гибели Тенелиста на моих землях стало так тихо, что я даже успел немного расслабиться и всерьёз взялся готовиться к празднику.

До Житенева дня оставалось уже меньше недели, и поместье жило предпраздничной суетой.

Этим утром Степан пришёл ко мне в кабинет с плетёной корзиной, накрытой холщовым полотенцем. Он поставил корзину на край стола, снял полотенце и выставил передо мной фигурку из еловых веток.

Еловые лапы были стянуты лыком так, что получился человечек с поднятыми руками, а вместо головы Степан приладил сосновую шишку. По столу тут же посыпалась хвоя, и в кабинете запахло смолой.

— Это Житень, барин, — пояснил Степан и бережно поправил человечку руку. — Вот, поставим. В каждой палате, а ещё лучше в каждой комнате поместья. Чтоб Житень благословил.

В корзине лежало ещё с дюжину таких же человечков. Пальцы у Степана потемнели от смолы, и по всему выходило, что вязал он их не одну ночь.

— А если поставим ещё и в лесу через каждую версту, он его тоже благословит? — спросил я.

Степан всерьёз задумался над этим неожиданным вопросом. Он поскрёб подбородок, перевёл взгляд на окно, за которым стоял заснеженный лес, и долго молчал.

— Сомневаюсь я, барин, — сказал он наконец. — По поверью, ставить надо в помещениях. В помещениях оно как-то вернее.

— Ну, раз в помещениях, значит, в помещениях. Ты справишься с этой задачей? Палат у нас теперь много.

— Конечно, барин, — Степан приосанился. — Только веточек мне не хватит. Если можно, попросите у елей ещё.

— Без проблем, будут тебе ветки.

Я поднялся из-за стола и подошёл к окну. У крыльца поместья росла старая ель, разлапистая, с нижними ветками до самого снега.

Приоткрыл створку, и в кабинет потянуло морозом. Дотянуться до ели силой мне хватило одного вдоха, и я попросил её поделиться нижними лапами, теми, что к весне так или иначе обломает снегом.

Ель отозвалась сонно и неторопливо, зимой у неё всё равно не было другой работы. С глухим шорохом с неё сползли в сугроб четыре тяжёлые лапы, и следом с верхних веток осыпался снег.

Степан прижал ладонь к груди и помянул Житеня. Сколько он у меня служил, а к таким вещам так и не привык.

— Забирай, пока не замело, — сказал я и закрыл окно.

— Сейчас же, барин, — Степан подхватил корзину и шагнул к двери.

— И ещё скажи мне, — остановил я его. — Какой подарок хочешь на праздник получить?

Степан обомлел, и корзина в его руках накренилась, один человечек из хвои выпал на ковёр, а сам слуга так и застыл с открытым ртом.

С местными традициями я к тому времени уже успел познакомиться. На Житенев день здесь принято обмениваться подарками с самыми близкими людьми. Привычных мне по прошлой жизни сюрпризов здесь не устраивают. Подарок вполне можно заказать заранее, и никто не сочтёт это дурным тоном.

Жалованье Степану за этот год поднимали дважды, но я заметил, что себе он так ничего и не купил. Сапоги у него были те же, что и весной, а кафтан со штопкой на локте он не менял, сколько я его помнил.

Степан наклонился, поднял человечка с ковра и почесал лоб свободной рукой.

— Да как же я смею, барин? — пробормотал он. — Ничего мне не надо.

— Как не надо? Надо, — настоял я. — Думай. Без ответа из этого кабинета не уйдёшь.

— Так у меня всё есть, — Степан принялся загибать пальцы. — Валенки есть, тулуп добрый. На кухне тепло, кормят досыта.