Лейтенант. Том 3 (СИ), стр. 8

Приказчик утонул за меньшее.

Наливать Ван больше не наливал: выгадывать время стало нечем.

— Сколько платить? — спросил он.

У меня были готовы ответы на «зачем» и на «господин лейтенант, у меня трое». На «сколько платить» ответа не было.

— Три рубля. Больше нельзя: за дорогой слух здесь смотрят, кто платил.

— Три рубля, — повторил Ван и покачал головой. — Только не вашими. У вас в кармане моё серебро, вы его полчаса назад взяли. Им и платите. Русскими деньгами в Пудуне платят русские — такой слух проверяют. Моими платит купец Ван.

Я достал его монеты и отсчитал три рубля обратно. Он за мной не пересчитывал: взял и уложил в шкатулку, на то самое место, откуда вынул полчаса назад.

— Он согласится?

— Я его старший, — сказал Ван и закрыл шкатулку.

Я поднялся. У двери Ван тронул меня за рукав — впервые за всё знакомство.

— Господин лейтенант. Лодочники… Лю-старик и другие. Я слышал, что с ними. Это мой грех: я водил джонки, они гибли за мои тропы. Если ваша война когда-нибудь спросит с того человека… — он поискал слово и нашёл: — запишите и мою долю.

— Записал, — сказал я.

В консульстве меня ждала депеша — транзитом через Чифу, условленным скучным сводом, переписанная набело консульским писарем, чернилами, ровным круглым почерком, без помарки: «Грузы получены сполна тчк семейные здоровы тчк дядя выехал навстречу».

Скучный свод расшифровывался нескучно: грузы сполна — моё донесение о тропах дошло до Макарова; семейные здоровы — в Артуре без перемен; дядя выехал навстречу — эскадра начала движение по плану. Десяткам кораблей и шестнадцати тысячам людей предстояло сойтись с нами в точке, которую вёз в моей каюте пакет за пятью печатями.

Вторая депеша была личная и короче казённой, и тот же писарь вывел её тем же почерком и с тем же нажимом, каким выводил про грузы и про дядю: «Сорок два стало тридцать шесть тчк шестеро своим ходом тчк прочие терпят и кланяются». Я перечёл её трижды. Кланялись, стало быть, тридцать шесть. Я убрал листок во внутренний карман, к пакету.

А здесь, в жёлтой воде Хуанпу, стоял пароход с длинными ящиками и всем углём Шанхая — и ждал, я был уверен, того же самого.

Консул, когда я изложил ему пудунский расклад, потемнел лицом, но развёл руками: доказательств нет, флаг английский, трогать нельзя — нота выйдет не японцам, а нам.

— Тогда хоть глядите за ним, — сказал я. — Пароход с минами. Когда снимется, куда возьмёт лоцмана, сколько примет воды. Всё — в Чифу, консулу, для передачи по назначению.

Консул записал — разборчиво, нумеруя пункты, как опись, — и, дописав, промокнул лист и уложил его в папку, куда обыкновенно ложились только запросы о наследствах да жалобы шкиперов.

Снимались мы ночью, за три часа до конца разрешённого срока.

Уголь лежал в ямах и мешками по палубам; «Манджур» проводил нас, выстроив команду во фрунт вдоль борта, без единого звука — интернированным салютовать не положено, и они просто стояли, сняв фуражки, пока мы проходили. Их командир на крыле мостика держал руку у козырька, пока мимо не прошёл последний. Я ответил тем же.

У бара нас ждали — как я и рассчитывал. Мористее маяка, за кромкой территориальных вод, ходили переменными курсами два дыма: те самые, вежливые, из дозорной завесы. Серый катер с художником не зря считал заклёпки: нас выпускали в заранее расставленные ворота.

Только выходили мы не в ворота. Слух, пущенный по Пудуну с вечера, стоил три рубля. Консул его благословил.

Южным фарватером, с утренней водой, из Вусуна вышел английский пакетбот. Останавливать британскую почту накладно: нота вышла бы уже не нам. Но проверить дым они были обязаны.

А мы снялись тремя часами раньше, в самую глухую воду. И ушли северным рукавом. Пакетботу он мелок. Миноносцу — в самый раз. Промеры этого рукава Одинцов третий день снимал с лоцманских карт, пока весь рейд смотрел, как мы грузим уголь. Шли самым малым, с вешки на вешку. Лотовые роняли сажени себе под нос.

Одинцов держал карту под фонарём, прикрыв полой от берега. Читал вслух: на этом колене — две сажени с половиной.

Лот дал две.

Через кабельтов — полторы.

— Сколько по карте? — спросил я.

— Две с половиной.

Вешка стояла, где ей положено. Банка под ней — нет: она ходит с водой, а бумагу сняли, когда она лежала иначе.

Потом стукнуло.

Не удар. Вздрог. Будто корабль снизу приняли на ладонь.

— Стоп машина!

Телеграф лязгнул. Машина стала.

— Задний малый.

Винты взяли со дна муть. Жёлтая вода за кормой сделалась совсем глиняной. Корма пошла. Сошли.

— Стоп.

Стало тихо. Слышно было, как за кормой сбавляет ход мателот.

— Ваше благородие. Промер мой.

Одинцов был сер лицом даже под фонарём. Карту он подал сам, не дожидаясь.

Впереди рукав. По карте — две с половиной. По лоту — полторы и меньше.

Позади ворота. В воротах два дыма.

Считать было нечего.

— Карту в карман, — сказал я. — Идём по лоту.

Упрекать было некого: бумагу Одинцов снял верно. Факт из неё сделал я.

Дальше шли числами. Полторы. Полторы. Сажень с четвертью. Сажень с четвертью. Я не дышал. Полторы. Две.

Гаврилов стоял на штурвале четвёртый час. Руки лежали на спицах свободно. Правил в четверть спицы, не больше.

К исходу часа рукав выпустил нас в тёмное, чистое, глубокое — и берег Китая начал отставать.

Дымы за кормой остались стеречь пустое место. К утру они разберутся, к полудню доложат. До Камрани оставалось шестеро суток хода.

Лобов, сдав погрузку, доложил итог по-своему: ямы полны, мешков по палубе на двое суток сверх, у манджурцев рука лёгкая. И прибавил, помолчав, в сторону убегающего назад тёмного берега:

— Хороший корабль, вашбродь. Стоит год, а держит себя, как в кампании. Команда — золото, только глаза у всех голодные. Нам бы их голод — да в наши ямы, заместо кардифа.

Той же ночью, на вахте, я дописал в книжку под пятью фамилиями шестую строку. Не имя — приметы, все, что набрались за три порта: торгуется, как чиновник, — не о цене, о сроках; сахар грызёт передними зубами; сапоги морские, без блеска; срок всему ставит один — май. Май значил эскадру. Пустых строк я больше не держал.

Глава 5

Двадцать тысяч миль

Вода поменяла цвет на шестые сутки. Жёлтый след Янцзы отстал в первую же ночь, зелень Формозского пролива смыло на третьи, а здесь, южнее, море сделалось густо-синим, стеклянным по гребням, и в полдень от него ломило глаза. Солнце стояло почти над клотиком, и из палубных пазов выступала смола и липла к подошвам.

— Как в бане, только веника не дали, — доложил Лобов, поднявшись на мостик с камбузной пробой. — Чай велел давать горячий. От горячего потеешь правильно, а от тёплой воды — квёло.

Пробу я снял, чай одобрил. Из нас двоих в тропиках прежде бывал он один — гальванёром на «Памяти Азова», в девяносто пятом, когда та шла на Восток. Зима осталась в Артуре — со льдом, с тралами, с санями у госпитального крыльца, — а здесь у войны было другое хозяйство: мокрая парусина тентов, зацветшая вода в анкерках, масло в машине, ставшее жидким, как чай.

Уголь «Манджура» горел ровно. Одинцов вёл прокладку так, что за шестеро суток мы ни разу не увидели чужого дыма: торговые дороги он обходил счислением, загодя, как обходят отмели.

Огарёв обходил машинные отделения по утрам с той же въедливостью, с какой зимой обходил минные погреба, и доложил первым — ровным хозяйственным голосом, каким докладывают о перерасходе угля.

— Смена не выходит по часам, Андрей Николаевич. Режу пополам, ставлю на дверцу по двое — всё одно вынимаем. Кочегарный квартирмейстер просит экономический до заката: отдышимся, а ночью по холодку наверстаем.

Наверстать по холодку было нечем: холодок здесь заводился к полуночи и держался часа два. Кальки у меня за пазухой были на первое марта и дешевели с каждыми сутками, а сколько ещё простоит эскадра на этом рейде, не знал, надо думать, и сам Рожественский.