Лейтенант. Том 3 (СИ), стр. 23
— На восьми, Степан Осипович, ваши миноносцы его сами не найдут. Их надо навести. Значит, всё равно линия.
— Значит, всё равно линия. Только моя вода.
Потом обо мне забыли.
Я услышал начало — «у Эллиотов…», «нет, мористее, где ему не помогут берега…» — и не услышал конца: меня отпустили к отряду, и место будущего боя осталось там, в каюте, между двумя парами старых рук на одной карте.
Я сошёл с «Суворова», когда закат уже лёг на воду. Сигнальные фалы флагмана работали не переставая: флоту — ордер, курс, места; завесе — три смены, дуги на весь горизонт. Катер шёл к отряду долго, четверть часа между двух флотов, и всё это время я сидел на кормовой банке, положив папку на колени, и смотрел, как закат идёт по бортам с норда на зюйд: сперва он лёг на артурские заплаты, потом на чёрные океанские борта «бородинцев», а когда солнце ушло под воду, все сорок с лишним кораблей на этой воде сделались одинаково серыми.
На «Сторожевом» механик ждал меня у трапа. В руках он держал дивизионную ведомость поломок — ту, что раз в неделю уходила наверх.
— Правый упорный, ваше благородие. Прихватило. Переборка с заливкой.
— Ход?
— Полный дам. Самого полного не дам до утра.
— К утру?
— К утру дам.
— Чем?
— Своим. Шабрить всю ночь. Четверо.
Он ждал, держа ведомость у бедра. Просить он больше ничего не стал.
— В дивизионную вписывать? — спросил он наконец. — Или своими средствами?
Счёт похода — шесть человек на восемь тысяч миль — Рожественский помнил наизусть. Считали его по таким вот ведомостям.
— Своими средствами.
— Есть своими средствами.
Он сунул ведомость под мышку и полез в люк, к своим четверым. Правый упорный в неё не попал.
В третью смену этой ночи я свёл сборные звенья — артурский «Сокол» ведущим, балтийские «бэшки» и артурские дозорные вперемешку, — и развести их по дугам надо было до темноты, а книги у них были разные: артурцы держали зимние добавления школы, балтийцы — балтийскую привычку.
Первый же сигнал «Сокола» на разводку встал у крайней «бэшки» колом: она отрепетовала половину, замолчала и подняла запрос — то есть честно доложила на весь горизонт, что не поняла. До темноты оставалось сорок минут.
Повторять по букве с «Сокола» не стали. Их сигнальщик — фамилии его я так и не узнал — вылез на крыло мостика, поднял руки над головой и показал ими то, чего нет ни в одном своде: сперва на левую дугу, потом за собой. Двумя движениями, крупно, как показывают в шлюпке гребцу, который не слышит из-за ветра.
«Бэшка» переложила руль раньше, чем отрепетовала.
Первая эскадра втягивалась в общий ордер поотрядно, старики Небогатова уступали ей место с торжественностью, которой от них не требовал никто; «Баян» встал к завесе — сторожить сторожей.
У себя в каюте я снял с переборки отрядную карту — ту, с одной-единственной точкой в Жёлтом море, к которой мы шли от самого Артура: через Чифу и лавку без вывески, через шаньдунскую завесу, через уголь мёртвого «Манджура», через камраньские сутки и минную банку Ван-Фонга. Я сложил её по старым сгибам и убрал в стол.
«Сторожевой» занял своё место на левой скуле строя. С мостика было видно, как в сумерках по всей воде, до горизонта и за него, встают тени русских кораблей — без единого огня, одним курсом. Пятнадцать броненосцев. Крейсера. Завеса в три смены.
Где-то на осте, за чертой горизонта, лежал в темноте человек с сильной станцией и молчал: вторые сутки его искра не давала ни знака.
Впервые с начала этой войны в этом море было тесно от русских кораблей.
Глава 12
Сборная без языка
Эллиоты встретили объединённый флот тем же серым ветром, каким год назад провожали артурские тралы.
Острова обжились: угольные склады, пристани, брандвахта у входа — за месяц до нашего прихода сюда перебралось всё плавучее хозяйство Артура, и теперь на внутреннем рейде стояло столько железа, что чайки садились отдыхать на воду за неимением свободного берега. Флот сплавывался.
У «Камчатки» стучали молотки — «Блестящий» обрастал новой стеньгой и новым железом; госпитали стояли во внутренней гавани, и «Орёл» с «Костромой» впервые за поход жгли свои гирлянды без вреда.
Пятнадцать броненосцев учились ходить одним телом. Единый эскадренный ход вывели опытом за трое суток: двенадцать узлов — потолок, выше которого старики Небогатова начинали дымить чёрным и отставать, а машины «бородинцев» — греться от непривычно малых оборотов.
У угольной баржи я слышал, как артурский боцманмат учил балтийского: «Вы уголь грузите, будто начальство ждёте. А надо — как на пожаре». Балтиец разогнулся и ответил без злобы: «А ты, земляк, воюешь, как на пожаре. А пожара-то ещё нет».
Отдельной войной шла очередь на чистку днищ: артурский док броненосцев не вмещал — крейсера ещё влезали, пятнадцати гигантам оставались кессоны да водолазы. Кессонную команду Артура, самую опытную на Востоке после года подводных заплат, делили по часам, как делят воду в осаждённой крепости; «бородинцы» скребли обрастание водолазами прямо на рейде, и вода вокруг них к вечеру зеленела от соскобленной травы.
В первый же день эволюций я отводил свою завесу к весту — и не отвёл.
На «Полтаве» пошли флаги, строй ждал, флаги стояли. Дежурный офицер взял книгу — не ту, взял вторую: три свода висели на одних фалах — артурский, балтийский и зимние добавления, и каждый читал своим. «Полтава» отрепетовала «поворот все вдруг» как «стать на якорь» — и стала посреди строя.
Задний мателот покатился вправо, следующий — влево, кто-то дал задний ход; по фалам пошли ответы, и на флагмане их разбирали не по той книге, по какой поднимали. Полчаса объединённый флот России распутывался, как обоз на переправе.
Мимо «Петропавловска» я прошёл в полукабельтове. Макаров стоял у обвеса без единого движения.
Я отвернулся к своим.
Мои так не путают. У моих один свод и год ночей.
Моя дуга прикрывала теперь оба флота, и на вопрос «чей вы, Маринин» я честно не знал ответа.
Ответ пришёл сверху.
Двадцатого мая, с утренним докладом, флаг-капитан вручил мне бланк — ветер под тентом рвал его из пальцев, и держать пришлось двумя руками, как фал. По лицу флаг-капитана я понял: читали уже все, кроме меня.
Высочайшим приказом по Морскому ведомству — за отличие в делах против неприятеля в ночь на четырнадцатое марта — лейтенант Маринин производился в капитаны 2 ранга. Вторым пунктом: сводный дивизион истребителей объединённого флота — артурский отряд и миноносцы второй эскадры — сформировать; начальником дивизиона назначить капитана 2 ранга Маринина. Третьим, мелким писарским почерком: жалованная золотая сабля, следующая за награждённым с прошлой осени, отправлена из Петербурга с фельдъегерской почтой и прибудет с первой оказией.
— Сабля вас вторая догоняет, — заметил флаг-капитан. — Первая, вижу, довезла вас сама.
Погоны нашлись быстрее, чем я успел о них подумать: Огарёв извлёк пару с двумя просветами из своего рундука — новые, завёрнутые в папиросную бумагу.
— Куплены в Артуре, — он разгладил папиросную бумагу, как разглаживают приказ, — в феврале. На вас, Андрей Николаевич, не смотрите так: на вас и куплены. Мы с Вельским сложились и спорили только о сроке. Он ставил на осень. Я — на лето. С него бутылка.
«Расторопный» просемафорил поздравление по всей форме, без единой вольности, — и только последняя группа расшифровалась словом, которого в сводах не значилось.
С Эллиотов работал телеграф — первый раз с Ван-Фонга у меня под рукой был провод, дотягивавшийся до Артура. Я отбил Вере три слова: «Жив. Произведён. Дивизион». Ответ пришёл к вечеру, тоже в три: «Горжусь. Считаю дни».
Дивизион собрали к полудню на рейде: двенадцать вымпелов — три артурских «сокола» и девять балтийцев, считая ремонтирующегося у «Камчатки» «Блестящего» заочно. Смен решили три; командиром первой стал Огарёв.