Реликтомант. Дилогия (СИ), стр. 47
Тут она заметила нас и мгновенно переключилась.
— Вы в лес?
— В лес.
— Тогда у меня задание.
Она подошла вплотную и заговорила быстро, боясь, что перебью.
— Принесите мне по одному образцу всего, что растёт. Всего подряд. Траву, цветы, ветки, ягоды, грибы. И обязательно с корнем, потому что по корню видно, как оно живёт. И не топчите мох. Мох я тоже буду изучать.
Мох, значит.
— Договорились, — сказал я.
— Правда?
— Правда. Мне и самому надо знать, что у нас тут растёт.
Соня радостно кивнула и убежала к следующей грядке, а я подумал, что при деле девчонка на удивление толковая. Ей бы этот запал ещё научиться направлять, и через год у нас будет не агроном, а вечный двигатель с записной книжкой.
Наконец, мы покинули пределы поселения и вошли лес, и вот тут выяснилось, что мы трое хоть и идём в одно место, но смотрим в разные стороны.
Миша смотрел вверх и вбок, выискивая движение в ветках. Ганс смотрел под ноги и по сторонам, держа рогатину поперёк, и раза три останавливал нас поднятой ладонью безо всякой причины, просто на всякий случай.
А я шёл и составлял опись.
У откоса за ручьём лежала жирная серая глина. Я расковырял её ножом и растёр в пальцах, и вышло то, что нужно: из такой выходит и раствор, и кирпич, и обмазка для печи. Отметил место по кривой сосне.
Дальше пошёл камыш, целая полоса вдоль воды, высокий и ровный. Из камыша получается лёгкая тёплая кровля, а кровля нам нужна на сарай, на навес и на будущую башню.
За камышом обнаружилась ива. Много ивы, целые заросли, с длинными гибкими прутьями. Из неё плетут корзины, заборы, верши для рыбы и вообще половину деревенского хозяйства.
Ещё был песок у поворота ручья и брод, где вода не доходила мне до колена.
— Господин Никифор, — не выдержал наконец Миша, ему явно не терпелось начать охоту. — Мы за утками идём или за глиной?
— За всем сразу, — огорчил его я.
Река открылась за перелеском, широкая и тихая, с камышом по краю.
Птицы сидели на ней плотно и совершенно спокойно. Нас они видели, я в этом уверен, просто не понимали, что мы такое.
Миша скинул колчан, наложил стрелу и пошёл вдоль берега пригнувшись.
Первую он взял шагов с сорока. Вторую почти сразу, когда стая поднялась и потянула вправо. Обе легли на воду.
— Тьма их тут, — сказал Миша, опуская лук. — Они нас даже не боятся. А с таким луком, я могу и десяток за день настрелять.
Доставать полез Булыч по моей команде. Хотя он и сам был только рад. Даром, что не охотничья, а пастушья собака.
Корги в воде похож на плывущий батон, но плывёт уверенно, и обеих уток он вытащил по очереди, аккуратно, не помяв.
На берегу отряхнулся, обдав нас всех до пояса, и посмотрел на меня с явным ожиданием похвалы.
— Молодец, — сказал я. — Вахтёр и водолаз.
Утки оказались жирные и тяжёлые. С такими двумя штуками деревня один вечер точно проживёт.
А потом я огляделся ещё раз и увидел грибы.
Стояли они шагах в тридцати, под ёлками, и стояли так густо, что светлые шляпки было видно от самой воды.
Я подошёл, присел и потрогал ближнюю.
'Гриб съедобный. Плотный. Вкус хороший.
Пригоден к сушке и варке.'
Дальше я считал вслух, и считал недолго.
Сушёные грибы не портятся месяцами. Весят почти ничего. На четырнадцать человек до осени нужно… я прикинул, сколько идёт в суп на одну кастрюлю, помножил на дни, и получившееся число мне не понравилось. Мешка три или четыре сушёных. То есть свежих надо брать возами.
Но уток надо ещё больше. Как и любое мясо. И к хранению они гораздо более привередливы. Отказываться, от них мы, конечно, не будем. Но приоритеты прямо сейчас резко поменялись.
— Так, — сказал я, поднимаясь. — Обычная охота закончена. Переходим к охоте тихой!
Миша посмотрел на меня с искренним огорчением. Он только вошёл во вкус, лук новый, стрел двадцать четыре штуки, а тут его останавливают.
Огорчение продержалось ровно до того момента, пока он не нашёл первый гриб сам.
Дальше начался тот особый вид работы, за который в моём мире люди добровольно встают в четыре утра и едут за сто километров.
Я шёл первым и трогал всё подряд, потому что читать карточки мог только я. Система выдавала их коротко и по делу, а иногда с добавками, от которых я хмыкал вслух.
«Гриб съедобный. Вкус посредственный. Сушить можно.»
«Гриб съедобный. Вкус отличный. Червив на треть.»
И один раз:
«Гриб съедобен однократно.»
Я перечитал это дважды. Формулировка мне очень понравилась, потому что понять её можно было ровно одним способом.
— Ганс. Вот такие мы не берём.
— А что с ними?
— С ними ничего. А нам не понравится.
Ещё один выдал совсем уж честное:
«Съедобен. Вы об этом пожалеете.»
Этот я тоже оставил расти.
Миша тем временем развил бурную деятельность.
Азарт у парня оказался чудовищный. Он тащил всё, что видел, не разбирая, и уже через двадцать минут держал в охапке нечто пёстрое и склизкое, чего я не взял бы даже на спор.
— Выбрось.
— Так он же большой.
— Он большой и ядовитый. Выбрось.
Через десять минут повторилось. Потом ещё раз.
На четвёртый раз он просто спрятал находку за спину и посмотрел на меня честными глазами.
Ганс сдал его немедленно и без всяких колебаний.
— За спиной держит.
— Ганс!
— А чего ты. Отравимся все, а я потом виноват.
Булыч включился в дело сам и по-своему.
Он быстро сообразил, что люди ходят и что-то подбирают с земли, и решил, что это игра, в которой он обязан участвовать. Первым он принёс гриб. Настоящий, целый, аккуратно взятый зубами за ножку, и положил его мне под ноги.
Я его похвалил, и это была моя ошибка.
Дальше он принёс шишку. Потом кусок коры. Потом ещё одну шишку. Потом схватил где-то лягушку, приволок её, положил рядом с шишкой и сел, ожидая заслуженного признания.
Что ж. Лягушки тоже съедобны. Не все, но насчёт этой удалось уточнить у системы.
Так что пойдёт на суп или на гриль. Будет у нас в меню настоящий французский деликатес.
Вот только очень быстро перед нами возникла новая проблема.
Тары не было.
Мишин колчан мы освободили и набили доверху. Шапка Ганса ушла туда же. Потом в дело пошёл подол его рубахи, который он завязал узлом и нёс перед собой, как поднос.
А грибов вокруг было столько, что мы, по совести говоря, ещё и не начинали.
— Надо возвращаться, — сказал Ганс. — Завтра придём с мешками.
— Или сложить в кучу, — предложил Миша. — И носить в два захода.
Ни то, ни другое мне не нравилось. Первое означало потерять день, второе означало оставить добро в лесу, где найдутся желающие его съесть.
Я пошёл к ручью.
Ивовых прутьев там росло столько, что хватило бы, наверное, на целый город, и при помощи мачете я нарезал хорошую охапку, выбирая длинные и гибкие.
По дороге обратно я прикидывал расклад.
Преобразований на сегодня не осталось ни одного. Все три ушли на лук, наконечники и рогатину.
Только преобразование мне в общем и не требовалось. Оно нужно, когда надо изменить саму суть материала: сделать мягкое железо твёрдым, а ржавчину сталью. Добавить одно к одному, «склеить» или как-то ещё серьёзно обработать.
А в иве менять нечего, она и так ива. Корзину из неё плетут руками, безо всякой магии, и делали так тысячу лет.
Значит, может сработать голое Ремесло.
Я бросил охапку на землю, сел на корточки и взялся за прутья.
Дальше вышло примерно то, что бывает, когда очень опытный человек делает знакомую работу, только быстрее раз в двести. Прутья пошли гнуться и переплетаться под пальцами, ложась туда, куда я и сам бы их положил, будь у меня в запасе полдня и хорошее настроение. Дно, стенки, загнутый край, лямки из скрученных прутьев.
Секунд двадцать, и всё.
'Создан предмет: заплечная корзина, большая.