Реликтомант. Дилогия (СИ), стр. 33
Хорошая новость. Из своих шестидесяти литров неприкосновенного запаса я сжёг сегодня хорошо если два, и, учитывая, что все целы и здоровы, траты вполне окупились.
Соня отлипла от ствола и сделала два шага к бревну.
— Это землерой, — сказала она вдруг. Голос у неё был ровный и какой-то сам не свой. — Он есть в книге. С картинкой.
— Хорошо, что есть, — отозвался я. — Значит, и название имеется.
— В книге они с ладонь.
Она подняла руку и показала мне ладонь, будто я мог не поверить на слово.
Эту мысль я взял и отложил на потом, вместе с несколькими другими. Ночью в лесу такие вопросы не разбирают.
Эля дошла до сестры первой.
— Ты понимаешь, что ты сделала? — начала она, и голос у неё сорвался на середине. — Ты понимаешь, что тебя чуть не съели? Мама всю деревню на ноги подняла, отец едва на ногах держится, а порывался пойти за тобой, а ты…
Соня молчала.
Не спорила и не оправдывалась. Просто стояла, смотрела в землю и молчала так упорно, что стало ясно: этот замок мы сегодня не откроем.
Эля покричала ещё немного, потом обняла её и заплакала сама, и вот это уже было нормально.
Я в разговор не лез.
Да и не до разговоров сейчас. Сначала надо домой вернуться. Всё остальное потом. Разбираться, ругать, наказывать и задавать вопросы.
— Уходим, — сказал я. — Эля, держи сестру за руку и не отпускай. Миша, тушу донесёшь? — я кивнул на демона.
Глупо было бы бросать добычу. Если уж шкура мелких демонят такая ценная, то что говорить об этом.
Михаэль без лишних слов закинул трофей на плечо и поспешил следом за сестрой.
Булыча я подхватил сам.
Он, само собой, оскорбился до глубины души. Пёс отработал бой лучше всех нас и считал, что уходить с поля обязан на своих четырёх, а не подмышкой у начальства.
Всю дорогу он деловито пытался слезть. Но я видел, что его уже едва ноги держат, а нам надо торопиться.
Так что я терпеливо объяснял, что герои иногда доезжают до дома на руках, и ничего постыдного в этом нет.
Услышав про героя, Булыч, наконец, успокоился и расслабился, будто понял.
Деревню мы едва нашли.
Поле, темнота и где-то в этой темноте наши шесть домов, из которых я в конце концов разглядел один по слабому рыжему пятну в дверной щели.
Печи. Вот и весь наш свет на всю деревню.
Пока мы шли на это пятно, я успел подумать, что вопрос придётся решать. Человек, который ночью не видит дальше своей руки, работать не может, охранять не может и вообще годится только на то, чтобы упасть в собственный колодец.
Дозорные у нас, конечно, имели при себе мои фонари. Но вот я забрал их с собой, и привет.
Так что надо что-то с этим делать.
Люди высыпали к околице все разом. Изольда шла первой и, увидев дочь, не сказала ни слова.
Она просто села на землю прямо там, где стояла, и притянула Соню к себе.
Глафира тут же начала греть воду. Оскар зачем-то принялся считать вернувшихся, хотя нас было всего четверо.
Дитрих обошёл нас кругом, ощупал взглядом с ног до головы и, убедившись, что все целы, молча отошёл.
Мишу я отправил наверх с тушей сразу, не заходя в дом.
А Володя доковылял до крыльца, посмотрел на младшую дочь и сказал только:
— Утром поговорим.
Разговор, впрочем, состоялся уже через час, потому что откладывать такие вещи бессмысленно.
Соню отмыли и посадили на лавку у печи.
Она сидела прямо, как на приёме у важных гостей, держала на коленях кружку с горячим, но всё также молчала.
Спрашивали её все и по-разному.
Первым спросил Ганс, потому что стоял ближе всех к двери и вопрос у него был самый простой.
— Барышня, вы хоть за чем ходили-то? За ягодой?
Соня качнула головой.
— За грибами рано, — сообщил конюх в пространство. — Не сезон.
Дитрих сел напротив, положил руки на колени и заговорил так вкрадчиво, словно боялся, что она как дикое животное от любого резкого звука даст дёру.
— София. Зачем ты убежала? А главное, куда ты шла? Ты ведь не наугад по лесу бродила. Значит, знала куда.
Тут она подняла голову.
Я стоял у стены и видел её лицо целиком. И видел, как она набирает воздуха, будто человек, который наконец решился.
— Я шла… — начала Соня.
— Ох, ну началось, — перебила Изольда.
Она сказала это устало, вполголоса, даже не подняв глаз от кружки. За одну ночь эта женщина постарела года на три, и я вполне понимаю, откуда взялась такая интонация.
Только Соня услышала не усталость.
— Мама…
— Дитрих, не тратьте вы время. Она сейчас вам расскажет, что ей что-то приснилось, или что она что-то почувствовала. У неё это каждый месяц новое. Любит она выдумывать!
— Госпожа, а вдруг там…
— Год назад на конюшне были гарпии, — перебила Изольда. — Знаете, кто там был? Кошка. В десять лет к ней в окно на втором этаже заглядывал единорог, и мы всем домом бегали по саду с фонарями. Осенью суп был заколдован, а суп был просто пересолен.
В углу негромко хмыкнула кухарка.
Мелочь, а в тишине слышно всем.
— Да вы сами всё это знаете. Не первый год нам служите. Она себе что-то придумала, поверила в это до слёз и ушла, — закончила графиня. — Как всегда. Разница только в том, что раньше вокруг был город и стража, а теперь лес и вот эти.
Она кивнула куда-то в сторону холма, где на верстаке у меня лежала туша.
Тишина после этого застыла надолго.
Соня не заплакала и не стала спорить, и вот это мне не понравилось больше всего. Она просто взяла кружку двумя руками, поднесла к губам и начала пить, хотя пить ей уже давно не хотелось.
Пила она медленно и до дна. Так тянут время, когда очень надо, чтобы к тебе перестали обращаться.
— Соня, — попробовала Эля. — Ну скажи хоть что-нибудь.
Она поставила кружку на колени.
— Ничего. Я просто гуляла.
И всё.
И, похоже, большинство этим ответом удовлетворились. Что ж, возможно, Соня и впрямь любит присочинить. Вот только для меня в этом что-то не сходилось.
Ей не пять лет. И она должна вполне осознавать какую смертельную опасность несут такие прогулки. Рисковать всем ради выдумки? Даже и не знаю.
Но больше ничего сверх простого «гуляла» мы от неё не услышали.
Так что теперь все плавно переключились с обсуждение причин на выбор наказания.
Володя всё это время молчал в углу, а потом посмотрел на меня и коротко кивнул.
В переводе с графского это означало, что решать хозяину.
— Значит, так, — сказал я. — Собаку ты увела. Теперь собака на тебе.
Соня подняла голову.
— Кормить, поить, чистить, следить за лапами. Каждый день, при любой погоде, без напоминаний. Не потому что он без тебя пропадёт, а потому что ты за него отвечаешь.
— Хорошо, — сказала она.
— Дальше птичник. Кормёжка, вода, сбор яиц. Глафира скажет, что и когда, и Глафире ты не возражаешь.
Из угла донеслось довольное сопение кухарки, которая эту часть приговора явно сочла самой удачной.
— И последнее. За околицу ни шагу. Ни на минуту, ни за цветочком, ни за собакой. Дай мне слово.
Вот тут она замялась.
Ремни, работа и птичник для неё были ерундой. А слово аристократа тут явно ценилось. И Соня уж точно не считала возможным просто так уронить свою дворянскую честь.
— Даю слово, — выдавила она наконец.
И больше не сказала ничего. Ни матери, ни сестре, ни мне.
И это тоже было подозрительно.
Подросток, который соглашается сразу, без торга и попыток выбить себе условия получше, обычно уже что-то для себя решил. И не факт, что нам это решение понравится.
Разошлись поздно.
Я задержался внизу, проверил, как заперли двери, глянул на страусов, спящих грудой у карусели, и уже собрался подниматься к себе.
Булыч со мной не пошёл.
Он остановился у хозяйского дома, под окном комнаты, за которым уложили Соню. Сел там, развернулся мордой к улице и уставился в темноту с таким видом, будто заступил на смену.
— Булыч. Домой.