Реликтомант. Дилогия (СИ), стр. 26

А утром выяснилось, что зерно кончилось. И что себя запертыми в птичьем дворе за амбаром они не считают.

Плетень там был мне по грудь. И даже взрослый кое-каковский страус ростом с большую утку, по всем законам здравого смысла за такой забор выбраться не может.

Здравый смысл в этой деревне больше не работал.

Первым выскочил самый крупный, серо-бурый, с облезлой шеей. Я бы мог ещё ожидать, что он как-то перелезет или сделает подкоп, но он просто прыгнул, оттолкнувшись обеими лапами, вылетел свечкой выше плетня и приземлился с той стороны, как будто так и надо. Постоял. Заорал.

И тогда полезли все.

К тому времени, как я спустился в деревню, страусы были уже везде.

Они бегали по улице между домами плотными группками, по три и по пять, и в каждой такой группке никто явно не знал, куда бежит и зачем, но все страшно спешили.

Они лезли под ноги. Они забирались в дома через оконные проёмы, где ещё не было стёкол, и вылетали оттуда с воплями, преследуемые тряпкой.

Один сидел на крыше среднего дома. Как он туда попал, никто не видел, а слезать обратно он отказывался наотрез.

Дитрих, ругаясь сквозь зубы, тыкал в него шестом, страус шест обходил и переступал по дранке, всем видом показывая, что ему и здесь неплохо.

Второй нашёл моё ведро с саморезами.

Вот это уже было по-настоящему опасно, потому что саморезы в этом мире не производят и, судя по всему, ещё лет пятьсот производить не будут, если я сам не организую это производство.

Я успел отобрать ведро. Три штуки птица к тому времени проглотила и выглядела совершенно довольной жизнью.

Третий влез в корыто с водой, которое прачка натаскала от колодца ведро за ведром, и там сидел, как в баньке, широко расставив крылышки. Прачка, глядя на это, выругалась так, что управляющий обернулся и укоризненно кашлянул.

А из дома Глафиры уже неслось на всю деревню:

— Я вас всех на суп пущу! Всех до единого, слышите⁈

Из дверей вылетела птица. За птицей вылетела кухарка с полотенцем.

— Достали! Что ж за наказание такое, хуже демонов! С демонами хоть ясно что делать!

Птица заорала. Кухарка заорала ещё громче.

— Глафира, — сказал я, — тесто-то в порядке?

— Тесто в порядке, господин Никифор! А я уже нет!

Она развернулась и быстро вернулась в дом. Оттуда снова донёсся грохот, потом ещё один вопль, уже птичий, и наконец наступило что-то похожее на тишину.

Секунды на три. Затем всё началось по новой.

Единственным существом в деревне, кто был по-настоящему счастлив, оказался мой корги.

Булыч работал.

Он заходил на группку сбоку, прижимался к земле, разгонялся и в три прыжка направлял беглеца туда, куда считал нужным. Хватал за то место, где у птицы полагается быть хвосту.

Страус подскакивал вертикально вверх, оскорблённо клекотал и трусил к загону, а пёс уже разворачивался за следующим.

Загон он их перекидывал через плетень буквально пинком. Они выпрыгивали обратно через минуту. А значит у Булыча снова было занятие, которое он явно воспринимал, как игру.

За Булычем, разумеется, носилась Соня.

— София! — кричала Элеонора от велогенератора. — Вернись и помогай!

— Я помогаю!

— Ты не помогаешь, ты бегаешь!

— Я бегаю и помогаю!

Чем она помогала было ведомо ей одной, потому что доску, которую ей велели придерживать, она бросила ещё четверть часа назад.

Изольда посмотрела на всё это с крыльца, ничего не сказала и ушла в дом. Я к тому времени уже понял, что молчание графини штука многослойная, и в этом конкретном слое читалось примерно: «делайте что хотите, я в этом не участвую».

Сам я в то утро пилил доску на забор.

Работа пока была механическая. Доска шла из разобранных домов, гнильё летело на дрова. Остальные же доски я подрезал по размеру, если надо и откладывал.

Дитрих постоял рядом, посмотрел на стопку и сказал то, что думал.

— Не удержит, господин.

— Знаю.

— Они через такое прорываются. Я видал, как в Оршице тын в два бревна снесли за минуту.

— Тоже знаю.

Старый вояка подождал продолжения, не дождался и ушёл, всем своим видом сохраняя за собой право сказать потом «я предупреждал».

А я продолжил пилить, потому что забор мне был нужен вовсе не против набегов.

Точнее и против них тоже. Но не так, как думал Дитрих.

Конечно, я понимал, что деревянные доски даже для низших демонов не станут непреодолимым препятствием. Да и сражаться с ними мы планировали на подходах к деревне, желательно возле Гаража.

Но, если уж так случится, что они всё-таки прорвутся к домам, то даже несколько секунд, которые они потратят на этот забор, могут спасти чью-то жизнь.

А ещё он нужен, чтобы у людей внутри было ощущение, что они живут в деревне, а не посреди чистого поля. И это действительно важно.

Человек за оградой работает, а человек в поле оглядывается.

А позже и каменную стену поставим. Нормальную, с фундаментом, с обходом поверху и с воротами на петлях, которые я выварю сам.

Но пока что у нас есть только доски, да гвозди из ведра.

Работа мне нравилась. Спокойная, даже в чём-то умиротворяющая… ровно до той минуты, пока очередной страус не влетел мне под верстак, снёс струбцину, наступил на угольник и вылетел с другой стороны, унося на шее моток бечёвки.

Я положил шуруповёрт.

Есть предел, за которым сосредоточенность становится невозможной. У меня он наступил.

Ближе всех оказался Миша.

Богатырь таскал брёвна от разобранного дома к будущей поленнице и на страусов внимания не обращал вовсе, потому что при его габаритах птица размером с утку это даже не помеха, а так, шевеление под ногами.

— Миш. Вопрос. Кто у нас со страусами дело имел?

Он опустил бревно, подумал и честно ответил:

— Я имел.

— Отлично. И как?

— Запечённых много раз ел. Один раз жареных, на празднике урожая. — Миша поскрёб затылок. — Страус для меня всегда был уже на блюде, господин Никифор. Всё, что я про них знаю, это какой к ним соус и сколько сыпать перца. Перца надо много, они пресные. Но тут вам больше Глафира расскажет

Ценнейшие сведения. Жаль не в тему.

— А кто про их поведение знает?

— Оскара спросите. Он у нас умный, книг много читал.

Управляющий обнаружился у колодца, где считал вёдра.

Выслушал он меня внимательно, но почти сразу развёл руками.

— Увы. Я вёл городское хозяйство его сиятельства. Дом, лавки, подряды, счета.

— А за городом?

— За городом у меня всегда был помощник по сельской части. Я сводил приход с расходом, а частностями занимались другие люди.

— Птица это частность?

— Птица это, — управляющий чуть помедлил, подбирая слово поприличнее, — статья дохода. Сколько её кормили и как она себя вела, я не знал никогда.

Что ж. Хотя бы честно.

Разговор наш слушал конюх.

Он вообще был мужик молчаливый, за три дня я от него услышал слов десять, из которых восемь были «ага». Стоял он в двух шагах, с топором, и в затылке у него что-то явно ворочалось.

— Ганс? — я повернулся к нему. — Тебе есть что сказать?

Он переступил с ноги на ногу.

— Есть, — согласился он.

Пауза.

— Ну?

— Я их пас. Мальчишкой. У нас деревня была вроде этой, дворов на пятнадцать, и держали таких же. — Ганс говорил медленно, будто боялся как-то неправильно выразиться. — Только у нас их так не держали.

— А как?

— Взаперти. Птичник глухой, окошко под потолком, дверь на засов. И сидят смирно.

Я поначалу решил, что ослышался.

— Взаперти они спокойнее?

— Куда спокойнее. — Ганс кивнул на площадь, где как раз пронеслись четыре штуки с пёсиком в кильватере. — В тесноте они дуреть перестают. На воле у них голова кругом идёт, а в стенах садятся и сидят.

Клаустрофобия наоборот, стало быть.

— Только взаперти их долго тоже не держат, болеть начинают, — продолжил конюх. — Так что запирают только на ночь. А днём пасут.