Реликтомант. Дилогия (СИ), стр. 17
— То есть о себе волнуешься в первую очередь?
— А мы с тобой, начальник — одно хозяйство, — не смутился он ни на грамм. — Мне хорошо, тебе прибыль. Экономика.
Спорить я не стал, потому что он, зараза ворчливая, был прав, и знал, что прав.
Все три очка ушли в Ремесло.
Книга приняла их без всякой торжественности, страница мигнула, и по ней поползли строчки:
'Ремесло: уровень 4.
Повышен шанс создать предмет необычного качества.
До выбора новой способности: 1 уровень.
(Поздравляем с первым осознанным вложением. Иные доходят до этого только к десятому уровню.)'
Новость про выбор способности меня сразу заинтересовала. Но внимательно всё изучив, я понял, что раньше времени, мне варианты не покажут. Ни списка, ни намёка. Расти и увидишь.
Больше ничего мне система не выдала. Так что и копаться здесь дальше толку не было.
Я захлопнул книгу, она исчезла с лёгким спецэффектом, и тут же под ноги мне легла старая брезентовая рукавица.
Булыч сидел рядом, смотрел снизу вверх и всем своим видом показывал, что человек за верстаком сидит уже неприлично долго, а рукавица, между прочим, сама себя не потреплет.
Я дёрнул её на себя, он вцепился и упёрся всеми четырьмя лапищами, елозя когтями по бетону. Провозились мы так минуты три, и рукавицу он в итоге отвоевал, после чего гордо утащил её под верстак и там на неё же и улёгся.
Я улыбнулся. Пусть развлекается. Заслужил!
Крафтить я пока ничего не стал. Хотя очень хотелось опробовать.
Но сверху уже вовсю тянуло жареным луком, а поверх лука шёл дух грибов и перца, и заниматься в такой обстановке серьёзными вещами ни один разумный человек не станет.
На лестнице послышались шаги, и кухарка, свесившись через перила, объявила на весь гараж, что стол накрыт и что она никого второй раз звать не намерена, потому что стынет.
Наверху меня ждала картина, которой я в своей мастерской не предвидел даже в бреду.
Стола, положим, не было. Был лист фанеры на двух козлах, но накрыт он оказался по всем правилам. Из серванта, что стоял тут с незапамятных времён и служил складом для банок с гвоздями, был извлечён и вымыт мамин фарфоровый сервиз на двенадцать персон. Тот самый, с золотым ободком и мелкими синими цветочками. Сервиз тридцать лет честно простоял у неё в буфете, пока не переехал сюда доживать век.
Рядом легли приборы, посеребрённые из деревянного ящичка с продавленным бархатным нутром. Я их держал по той же логике, по какой держу всё: вещь добротная, из хозяйства не выбрасывают, пусть лежит.
Для моих гостей это оказалось совсем не то же самое.
Управляющий, пожилой и до крайности церемонный мужчина по имени Оскар, дождался, пока никто не смотрит, аккуратно перевернул свою тарелку и долго изучал клеймо на донышке. Лицо у него при этом сделалось мечтательным, будто он нашёл настоящий клад.
Судя по всему, фарфор тут стоил дорого.
На ужин собрались все, хотя, вернее сказать, что часть тут уже и так была. И накрывать на стол было решено здесь в том числе потому что лежачих таскать по этажам никому не хотелось.
Так они и сидели вдоль стены на свёрнутых одеялах и старых подушках. Точнее, кто кто мог, тот сидел, а другие устроились полулёжа. К ним присоединились и все остальные. Тесно, но по-семейному.
И картошка удалась.
Кухарка расстаралась на совесть: гараж почистил, она пожарила с луком и грибами и соли не пожалела.
— Сорт другой, — задумчиво сообщила Изольда, попробовав. — Совершенно другой. У нас такой рассыпчатости не бывает.
— И масло другое, — вставила Эля.
— И грибы, — прогудел Миша, у которого тарелка опустела первой.
Соня ела молча и с таким сосредоточенным лицом, словно снимала пробу для королевского двора. Тарелку, впрочем, вылизала не хуже брата.
Во главе стола-фанерного листа сидел граф Вольдемар фон Эшенбах.
Очнулся он последним и до сих пор был плох. Его, как выяснилось, поили дурманом усерднее прочих, из уважения к титулу, что ли.
Лицо у него оставалось бумажного цвета, сидел он с трудом, привалившись плечом к стене, а ложку до рта доносил на второй попытке.
Зато глаза были ясные, вероятно, на его разум это зелье повлияло меньше, чем хотелось бы его врагам.
— Мы должны идти в деревню, — объявила Изольда, отставив тарелку и выпрямившись. — Дома внизу пусты. Мы их приведём в порядок и обоснуемся там. Мы обязаны вам всей нашей жизнью, Никифор, и не намерены увеличивать этот долг ещё больше.
Эля и Миша промолчали. Оба, кстати, за весь обед не влезли ни разу, и я понял почему: родители в сознании, стало быть, решают родители, а дети сидят и едят. Даже такие взрослые.
В общем, все прелести дворянского уклада. Когда есть глава семьи, а потом уже все остальные.
Но мне затея Изольды не нравилась совершенно.
Во-первых, я своими глазами видел на плёнке, что бродит вокруг. Твари в человеческий рост самого жуткого вида бродят тут как поодиночке, так и даже небольшими стаями.
Деревенские заборы такую публику не задержат даже на четверть часа, а плетень у крайнего дома я видел лично, его и собака перепрыгнет.
Было и второе, о чём я вслух говорить не собирался. Они уйдут, а я останусь тут один. Не то чтобы я боялся не справиться. Гараж крепкий, стены я сам клал, ворота сам варил, магнитола на полке, уровень потихоньку растёт.
Но я тут застрял крепко и возможно надолго. Это уже понятно. Так что в одиночестве я тут могу колупаться до бесконечности, пока найду хотя бы способ в город попасть со всем своим добром и без неприлично высокого риска для жизни.
А варианта оставить Гараж, чтобы побыстрее смыться в более безопасную гавань, я даже не рассматривал. Тем более сейчас, когда он обрёл разум и личность. Это всё равно, что предать друга.
Так что мы с Эшенбахами, которые тоже тут застряли, явно в одной лодке. И мне бы не хотелось, чтобы они сгинули в Порченых Землях по глупости. Даже если сами они будут называть это дворянской гордостью.
— Давайте вслух посчитаем, — предложил я. — Вот вы уходите. Предположим, я вам даже дам с собой чем отбиваться, топоры найдутся, лом найдётся. Дальше что? Домов вы не топили, воду не проверяли, из тринадцати человек шестеро после дурмана на ногах еле держатся, а бойцов у вас раз два и обчёлся. И это всё при том, что на дворе вечер.
Изольда открыла было рот.
— И самое главное, — не дал я ей возразить. — Идти куда-то в ночь на Порченых Землях это решение из таких, которые обычно принимают один раз в жизни. Потому что оно быстро становится последним.
Я обвёл гостей взглядом, и на лицах большинства увидел понимание.
— Переночуйте здесь. Утром сядем и спокойно разберёмся. Миша с Элей вам расскажут, как мы тут вчера с мелкими управлялись. Возле моего гаража, знаете ли, сражаться заметно проще, чем в чистом поле.
— Нам неудобно, — сказала графиня, и вот тут в её ровном голосе впервые дрогнуло. — Мы заняли ваше жилище. Целиком.
— Я вам палатку поставлю.
— Палатку?
Изольда явно не понимала, что это.
— Да ёлки-палки. Шатёр. Шатёр я вам поставлю.
Слово подействовало волшебно. Теперь меня поняли все.
А палатка у меня действительно была стоящая, армейская, брезентовая, десятиместная, с печной трубой в скате. Плюс к ней надувные матрасы, пенки, спальники и даже подушки, потому что рыбалка рыбалкой, а спину надо беречь.
Так что даже такую ораву там можно разместить с запасом и даже некоторыми удобствами.
Дитрих одобрительно крякнул, а управляющий уже прикидывал что-то шевеля губами и постукивая пальцами по колену. Считал места, не иначе.
И тут граф Вольдемар поднял руку.
Рука была ещё слаба и поднялась невысоко, но замолчали все и сразу.
— Помолчите, — сказал он. Голос у него оказался негромкий и хрипловатый, но говорил он с достоинством человека, привыкшего, что к нему прислушиваются. — Я многого не понял. Дом, который разговаривает человеческим голосом. Свет, что бьёт с руки на полверсты. Я не понимаю ни одного из этих чудес и судить о них не берусь.